Книжный магазин хорошо отражает актуальное состояние духовной жизни общества. Кажется, при определенной ловкости можно спрятаться от «повесточки» даже в точке с фастфудом в центре города, но не в книжном. Запросы покупателей отражают новости. Скандалы и претензии – тем более. Какой там думскроллинг – достаточно разок сходить на смену, и будешь расстроен и растерян в лучшем виде, даже если не притрагиваться к девайсу с интернетом. Здесь я злобно ощериваюсь на каждого, кто вслух считает книжные магазинчики уютными островками покоя в море городской суеты. Эти островки начинены порохом и резаной арматурой, а их поверхность утыкана детонаторами всех типов. И если кто думает, что привычка читать бумажные книги делает людей деликатнее, терпимее, толерантнее и в целом культурнее, – о-о-о… У меня сюрприз размером с небольшую боеголовку. Нет. Читающий народ просто лучше формулирует оскорбления. И еще встречаются среди ходоков по книжным такие занятные граждане, не всегда, кстати, пожилые, которые ощущают себя стражами высокой культуры и причиняют своим рвением смех и слезы.
Ладно мат – он хотя бы запрещен в общественных местах, так ведь ревнителям возвышенной культуры все еще не угодило слово «жопа» и подобные, даром что Раневская шутила на эту тему уже больше полувека назад. Помню, «Ни сы» была книгой месяца в «Буквоеде», так одна дама раскричалась, что мы причиняем людям моральный ущерб, расставляя на видном месте книги с такими отвратительными словами. Я прикинулась блаженной и спросила, что именно ее не устраивает – плохая пародия на китайский или что другое, – и с интересом наблюдала, как ее плющит от невозможности без стыда произнести прилюдно что-то вроде «напоминает сниженное слово для обозначения выделений». Она делала большие глаза и пыталась намекнуть: «Ну все ведь понимают, с чем это созвучно». Я гнула свою линию: «Весы? Лисы?» Она не могла пересилить себя и сказать прямо, что ее так расстроило, и поэтому злилась сильнее. Конец десятых годов XXI века. Центр мегаполиса. Пусть мне кто-нибудь после этого скажет, что открытый разговор о телесности в литературе всем надоел и уже вышел из моды.
Никогда не знаешь, что возмутит общественность. Одну из самых удивительных претензий я однажды услышала на фестивале.
Стою, никого не трогаю, яркие книжки предлагаю. И вдруг.
– Вот наша новинка, «Свадьбы мира»…
– Господи, ужас какой. Это же устарело невероятно! Зачем девочкам сейчас выходить замуж? Вот представьте: вас лично сейчас внезапно замуж позовут!.. Разве так можно?
– Окей. Тогда посмотрите «Историю голубой планеты».
– Да ну вас! Рот с мылом вымойте!
Клянусь, до меня только через полчаса дошло, как именно это мое автоматическое предложение замены прозвучало.
Значит, нужно учиться отбиваться, чем мы и занимаемся. Иногда, правда, хочется не вежливо парировать, а, завернувшись в черный плащ с кровавым подбоем и нацепив бутафорские клыки, свисать с потолка с дьявольским хохотом и декларировать свою абсолютную злобность.
Однажды пришла дама, которую не устроил коллективный нецензурный псевдоним – Лейтенант Пидоренко. Она написала мне большое письмо с фоточками недостойных корешков с проклятой фамилией. Тон письма сначала был вежливо-увещевающий, мол, зашла, увидела и теперь надеюсь, что эта гадость – следствие не злого умысла, но недосмотра и в скорейшем времени будет убрана, но к концу все равно становился гневно-обличительным. Заканчивалось все очаровательным пассажем, дескать, автору письма как петербурженке неприятно видеть в своем городе такую пакость. И мне срочно захотелось вместо выдумывания вежливых ответов мерзко захохотать и сказать: «Нееет, это мой город, а не ваш, убирайтесь или погибнете от моего огромного нечестивого меча, мвахахах-хаха!» Но – сфера обслуживания и ее стандарты, будь они неладны.
Причем обслуживание в условиях моральной паники забавно еще и тем, что отсутствие определенных вещей на твоем прилавке тоже истолковывается как жест. С одной стороны, мы – растлители молодежи, потому что у нас есть некоторые «опасные» книги, а с другой – мерзкие трусы и злобные цензоры, потому что взяли этих некоторых «опасных» книг мало, и их у нас на очередном витке очередного публичного скандала раскупили. В группе магазина утром после того, как запретили некоторые признанные экстремистскими книги, появилось примерно сорок сообщений одинакового содержания: «А есть?..» Всем пришлось ответить, что нет, потому что анафемских книжек в магазине было две и их немедленно купили сами сотрудники. Так что я всем сорока жаждущим написала: «Нет, закончились», и примерно десять ответных сообщений были: «Ага, понятно, ну да, конечно, знаем мы, как они закончились на самом деле».
Но это все цветочки, а есть одна горячая точка, одно проклятое всеми богами место, от которого лучше держаться еще дальше, чем от торфяных болот. Не важно, какой на улице режим, какой район, какие времена, – в этом отделе всегда будут готовы убивать. Это детский отдел, стеллаж для самых маленьких. За одну минуту продавца детских книжек могут обвинить в совершенно противоположных вещах: например, в отсутствии натуралистичных изображений животных и в том, что в детской книжке попались слишком страшные медведь и крокодил. Дебаты о сложных темах в литературе для дошкольников пока отставим, для начала – дорогу сюрреализму: один и тот же человек может обвинить продавца в том, что он допустил засилие чуждых ценностей в иллюстрациях и текстах – и дополнительно обругать, когда продавец предложит сказки Пушкина в иллюстрациях Билибина. Почему? Слишком тускло и вычурно и вообще совсем не для детей.
Или вот есть у нас книжка «Суп синьора Лепрона» – про зайца, который варил очень вкусные овощные супы, потом открыл суповой завод, потом очень устал и начал думать, как бы ему перестроиться, чтобы опять получать от жизни радость. Хороший заяц, и картинки про него такие акварельные, очень профессиональные. Но и на него нашлась история, пошевелившая волосы на моей голове.
Пришла дама лет примерно пятидесяти. Долго и придирчиво смотрела, расспрашивала. Все ей не подходило. И вот наконец она обратила взор на зайца и спросила, что там. Я радостно начала рассказывать, мол, заяц много трудился, стал настоящим мастером, но вдруг понял, что устает делать даже любимое дело. Тут дама сделала лицо злобным бантиком и сообщила: «Мои внуки не должны знать об этой грязи. Все эти деньги, весь этот бизнес – не для них. Им еще только пять и девять лет». Мы с коллегой просто онемели. Я хотела было вставить, что книга и про творческие процессы, но меня, разумеется, не захотели слушать, потому что я предложила неугодную дичь.
Причем слишком грустной, непедагогичной, некрасивой и откровенно возмутительной может быть любая книга, в том числе и классическая.
Потому что родители бывают нескольких типов.
Первый и самый многочисленный – «А вот в наше-то время были книги так книги! Покажите Сутеева, “Незнайку”, “Волшебника Изумрудного города” и “Карлсона”». Это не только бабушки, попадаются и люди до тридцати. Я их на самом деле понимаю, потому что сама выросла в консервативной религиозной среде и не без удовольствия читала в детстве и «Карлсона», и «Незнайку», и даже зубодробительно морализаторские притчи для послушных детей XIX века. Но просто понимания как будто бы недостаточно, а как расширить им горизонты и показать, что современная литература не умерла, пока не знаю.
Смешно еще, как органично в миф о величайшей литературе прошлого встроилась история переводов «Гарри Поттера». Всем непременно нужен «Росмэн», а в сторону «Махаона» и покойной Марии Спивак летят обвинения в отнятом и поруганном детстве. Почему смешно? Потому что одно время «Поттер» был не классикой, а невероятно примитивным чтивом для глупых подростков, очарованных всем зарубежным. Причем эпитет «примитивное» использовал один из переводчиков того-самого-легендарного. Но прошло двадцать лет, и история как-то развернулась в другую сторону.
Второй тип, который бесит даже больше первого, – «мой ребенок не увидит жестокости и грязи этого мира». Эти исключают из читательского поля все сложные темы: никакой смерти, никаких болезней, никакой политической несправедливости, никаких мук самоопределения, и даже книги, где герой страдает в середине, но бывает вознагражден в конце, не подходят. Эти поборники стерильной реальности делятся на два подтипа: первые не хотят современной жестокости, но почитают «Бемби», «Муму», сказки Андерсена и Киплинга, потому что это понятная уже объясненная и канонизированная классика. А вторые и жестокой классики не признают и ищут (реальный запрос!) книги без конфликта. Той даме, которая попросила «детскую книгу, чтобы там не было никакого конфликта», я дала красивый блокнот. Она, конечно, обиделась, но мне в тот момент было что-то паршиво, и я решила выполнить запрос буквально, потому что без конфликта нет художественного произведения.
На самом деле, надо было вместо блокнота дать книжечку о выздоровлении собачки, где буквально на каждой странице есть аккуратный намек, что все обязательно будет хорошо. Или отправить на поиски всей серии Холли Вебб про Котенка Уссатика и других счастливых зверей. Тогда, возможно, диалог продлился бы чуть дольше и даже привел бы не к обиде, а к продаже. Но у меня в тот момент абсолютно закончились силы аккуратно объяснять, что даже плакать и бояться над книжкой – вообще-то нормально, что свободное выражение всех эмоций – основа хорошей жизни и развитого эмоционального интеллекта.
А еще я виновата, потому что человек искал безопасности и не мое дело было его учить и тем более не нужно было насмехаться. Носители распространенных заблуждений не виноваты в том, что лично тебе с этими заблуждениями приходится сталкиваться по десять раз на дню. Но это помнишь примерно до восьмого человека, а дальше включается злой режим и желание надрать уши.
Однако самая отвратительная разновидность этого подтипа – психологи-идеалисты. Эти откуда-то достают связку популярных терминов и чуть что начинают ими размахивать, чтобы убедить остальных, что литература на сложные темы может травмировать. Из всех встреч с ними запомнился какой-то особенно мрачный и карикатурный случай.
– Ищу книжку для девочки двенадцати лет. Интересную.
– Больше реализма? Больше сказки?
– Ну давайте больше сказки, они сейчас любят фэнтези.
– «Лампешка»? Там девочку разлучили с отцом после того, как по их вине не зажегся маяк и разбилось судно, и девочка стремится к отцу обратно, и на этом пути с ней случается куча захватывающих приключений, а еще там есть таинственный дом с чудовищем, и русалки, и…
– Нет. Это травмирует ребенка. Сформирует паттерн, что дети ответственны за действия взрослых.
Здесь, видимо, меня глаза выдали – стали квадратными, потому что я даже не успела ничего возразить, как посетительница решила добавить:
– Я психолог, поверьте, я разбираюсь.
И взяла «Снежную королеву» издательства Voicebook, такую ультрадетскую, с картонными страничками. Сокращенную до предела. И вот здесь я не стала спорить, не начала показывать другие комфортные, безопасные и даже при этом классические вещи, потому что почувствовала некоторую тщетность бытия, попытавшись представить шестиклассницу, которой дома разрешены только книжки с пометкой 0+ (оставим пока больную тему о возрастных ограничениях в принципе). Может быть, у нее там до сих пор розетки заделаны заглушками с розовыми котятками, обедает она за высоким стульчиком и в детском фартучке, а спит в колыбельке? Жутковато как-то, честно говоря.
Собственно, иногда с неистовой силой рвутся наружу сомнительные шутеечки вроде: «Наверное, никто в вашей семье не может умереть без разрешения и заболеть не по плану», и стоит однажды открыть собственную лавочку только для того, чтобы со спокойной совестью их шутить. Естественно, это обидно и даже больно, естественно, это совершенно некорректно, но зато очень хорошо напоминает, что мир не поддается контролю, как бы этого иногда ни хотелось.
Вернемся к нашей энциклопедии. Третий тип – противоположность второго. Эти хотят от детской книжки полного реализма и в принципе соответствия действительности. Поэтому под запретом фэнтези и бóльшая часть сказок, а если ребенок еще мал для сложных сюжетных книжек, то в его книжках-картонках и книжках-погремушках не должно быть вымышленных существ, а настоящие звери обязательно должны быть показаны реалистично. С этими персонажами абсурд тоже часто доходит до высшей точки. Вот, например, однажды в магазин зашла молодая, может, даже младше меня, мама с дитем лет полутора.
– Где тут у вас детские книжки?
– Здесь, – говорю, – и вот эти по цене издательства, тут вот плюшевая игрушка знакомится с настоящими зверя…
– Там медведь! Почему он к нему подходит?! При виде медведя надо спасаться!
Я в некотором оцепенении рассудка выдала первый попавшийся контраргумент, но он оказался неподходящим:
– Как давно вы на улицах Санкт-Петербурга видели живого медведя?
Мамаша тут же отобрала у дитя книжку, которую то уже пыталось полистать и погрызть, подхватила его на руки и через плечо бросила, удаляясь:
– Все с вами понятно. До свидания!
И еще среди этого типа родителей очень популярно убеждение, что, если ребенок что-то увидел в книжке, он немедленно кинется это повторить, и никому не поздоровится, когда дети станут колдовать или, не приведи боже, начнут летать.
К этому же типу примыкают фанатичные, без критического мышления религиозные цензоры, которые в любом описании магии видят угрозу чистоте духовной жизни читателя, что ли. Это древнее убеждение, из времен, когда детская литература была жестко изолирована от взрослой, а дети в зависимости от происхождения воспринимались либо как безвинные ангелы, которым не стоит касаться всей житейской грязи, либо как плоды порока, которых надо наставить на путь истинный, а значит, не подавать дурных примеров.
Четвертый тип – сознательные граждане. Казалось бы, давно уже нет Советского Союза, и лет пятьдесят никто массово не проповедует ловлю шпионов, а легенда меж тем живехонька, и родители, недовольные тем, что нашего исконного мало, нападают на книготорговцев. Причем «наше исконное» может быть в расширенном виде – и все то, что сознательные граждане любили в своем детстве, и русские народные сказки, и школьные классики. Я вижу только хорошее во внимании к русскому фольклору, в интересе к русскоязычной литературе, так что с сознательными гражданами могла бы найти общий язык, если бы не их глухая ограниченность. Эти люди в одном предложении могут сказать «Ненавижу евреев» и «Почему у вас нет сказок Маршака, какой позор». Однажды не в магазине, а на выездной торговле на ярмарке выходного дня, стоя за прилавком маленького питерского издательства «Гудвин», выросшего в каморке над цехом в типографии «НП-Принт» в Печатном дворе, который не закрывался и не останавливался в блокаду, поймала шедевральную сценку.
Идут косяком дед и две бабки, по виду примерно лет по семьдесят или даже больше. Пристально смотрят на мой столик:
– Издательство «Гудвин». Ага. Не наше. Спонсоры у вас кто?
– Мы независимое петербургское издательство…
– Это вы сейчас. А открыл вас кто?
– Совладелец типографии «НП-Принт». На «Чкаловской», прямо в Печатном дворе, который, кстати, в блокаду…
– А почему у вас книжки к России не имеют никакого отношения?
– Имеют, еще какое. Они на русском языке.
– А почему сказки неизвестно о чем? Нашу классику печатать надо.
– Классику печатают десятки других издательств.
– А ваши книжки о чем?
– О дружбе в основном.
– О дружбе, простите, с кем?
– С окружающими, с соседями.
– Ага. С соседями. По камере.
Я могла бы напомнить, что Гудвин был у Волкова, но кто бы стал меня слушать, когда срочно нужно было обнаружить врага-интервента и обличить его.
Вообще очень сложно бывает каждый раз осознавать, что культурное разнообразие не абсолютная базовая ценность, что люди, для которых чужое – обязательно вредоносное, не просто существуют где-то там, а живут вот прямо среди нас именно сейчас. И переубеждать их нет никакого смысла, потому что не всегда переубедить – значит продать, и легче во всем соглашаться, потому что в иллюзии своей правоты и исключительной учености человек бывает куда более щедр и добр, чем во время переоценки ценностей. Но в маленьком магазинчике, где сам формируешь ассортимент, невольно заражаешься эдаким просветительским пафосом. Решаешь, что можешь что-то в мире изменить к лучшему. Ха.
В Волгограде ко мне подошла женщина и, проглядев с полдесятка книжек, решила предъявить претензию: все имена в наших книжечках слишком сложные, непривычные и вообще, «могли бы героев назвать как-нибудь по-человечески». Я уточнила, как это – по-человечески? Ну и получила закономерный в этой ситуации ответ «Ну, чтоб были нормальные русские имена».
И тут я из вредности предложила женщине сыграть в игру: она мне имена – я ей происхождение этих имен. Первая тройка была «Маша, Аня и Данил». Я заметила, что все три – еврейские. Женщина хмыкнула и продолжила: «Миша, Нина, Иван». Я сказала, что здесь среди еврейских затесалось одно грузинское. После долгих мучений были названы Игорь, которого я наконец-то засчитала, и Светлана, по поводу которой я собралась было рассказать, что это имя придумали российские поэты на рубеже XVIII и XIX веков. Но тут женщина решила перехватить инициативу и перезадать тон беседы.
– Ладно, – говорит, – пусть не русские. Пусть привычные. Вот лично вам какие имена привычны?
И зря она это сказала, потому что я честно выдала своих адыгейских (по месту, а по национальному составу – адыго-армянско-русских) одноклассников – Аслана, Асият, Рашида и Цогик. Она посмотрела на меня как на нечто опаснейшее и ушла, недовольно пофыркивая, а я осталась думать. Никогда не пойму уверенности таких родителей, что их дети всегда будут жить в маленьком городе с преимущественно славянским населением. Или даже… не знаю. Волгоград же не маленький и в нем как минимум татар и армян уже полно? Неужели их, своих соседей, тоже всю жизнь считать чужими? В общем, бытовая ксенофобия – самая непонятная вещь из всего, с чем приходится сталкиваться каждый день на белом свете.
И пятый тип – примитивисты. Они через каждые три слова повторяют: «Этого ребенок не поймет». Причем аргумент, что ребенок за полтора-два года выучивает язык, а то и сразу два – с нуля, по жестам и ситуациям, «из воздуха», их не убеждает. Словотворчество – «это нам рано». Рисование – тоже рано. Стихи – тем более. При этом если дать книжку-картонку, которая строится вокруг одной какой-нибудь идеи вроде назвать зверей, цвета или эмоции, окажется, что «такое слишком поздно». Сюжетные книжки для чтения и обсуждения, в которых не стена текста, оказываются сразу в двух категориях – «слишком рано» и «уже поздно». Какого дьявола, если это взаимоисключающие категории? О, это процесс такой: сначала родитель-примитивист смотрит сам, и книжка оказывается в категории «слишком поздно», потому что мало текста. Потом подхожу я, то есть консультант, спрашиваю, почему не понравилось, и в ответ на «такое нам уже поздно» излагаю сюжет. И непременно слышу в ответ:
– О нет, сюжет слишком сложный, мой ребенок не поймет.
Так, ешкин кот, вы даже не попытались! Он бы понял, если бы вы попробовали с ним наладить контакт, еж вашу мышь! Чем длинная классика, часто полная уже ушедших реалий, проще и легче короткого современного текста? И чем, в конце концов, отличается чтение Маршака от чтения его современника и коллеги Хармса? Почему Маршак – наше все и полезен детям, а Хармс – это что-то вычурное и «нам еще рано»? Все просто. Один классик, другой нет. «Как не классик?!» – возмутится любой любитель словесности. А вот так. Для бабушки с окраины – не классик, потому что в ее детстве были только Барто и Маршак. И будь Хармс сто тысяч раз современником Маршака, он в глазах общественности сложный и новый. А классика хороша тем, что дает иллюзию безопасности. Классика – значит, проверено предками. Проверено предками – значит, точно не повредит. А что жизнь меняется вокруг, так это мелочи.
Таким образом, пятый тип очень часто смешан с первым, который «а вот в наше-то время книжки были». Просто первый тип современные книжки в целом отбрасывает без рефлексии, а пятый иногда ловится на красивую картинку или на хороший слоган и в классике ищет не великую культурную ценность, а отсутствие «сомнительных тем» и «лишней сложности». Логика такая: «Если книга популярна, и давно, значит, уже не одно поколение детей на ней выросло нормальными, а значит, и мой в целом тупенький ребенок через эту книжку помаленечку втянется в мировое наследие». Есть в этом что-то от траволечения и народной магии.
И я собрала уже все свое смирение, укрепила сердце и завела для этих друидов полку с их любимой классикой, но изредка дебаты начинает сам человек, и здесь мне остается только восхищенно внимать и запоминать изгибы логики:
– Ничего не возьму. В ваших книжках слишком мало текста.
– Это потому, что их надо рассматривать и обсуждать.
– Нет, вы не понимаете. Мысль должна быть подробно раскрыта, а то ожидания не оправдываются. Книжка кончается слишком быстро.
– Но не для ребенка трех лет, у которого на небыструю книжку еще нет ресурса внимания.
– А ребенок трех лет эти ваши сложные слова не поймет! Вот что это такое – «мелодия струилась»? Это же невозможно объяснить!
– Дети слышат каждый день очень много новых слов. Им привычно не все понимать. Тем более не так уж и невозможно объяснить, если попыта…
– Нет! В нормальной, одобренной педагогами детской книжке не должно быть сложных слов! И психологи говорят…
– …точно наоборот: постепенно наращивать сложность – очень полезно!
– Видели мы ваших этих психологов: все пирсингом этим ходят истыканные, как не знаю что.
Здесь я, понятное дело, очень сильно сдерживалась, чтобы не уйти в бесполезную сторону, начав спорить о необходимости дресс-кода, и от усилий начала чуточку язвить:
– А вот Чуковского знаете?
– Конечно, знаю!
– Ну вот он писал, что детские стихи не должны быть примитивными. А еще писал, что дети хорошо понима…
Здесь собеседница начала волноваться, потому что, с одной стороны, Чуковского она уважала, а с другой – не хотела, чтобы я договорила этот аргумент, а то еще, не дай бог, согласиться пришлось бы, поэтому она очень быстро меня перебила:
– Мы вот Барто читали – и там разные стихи. Для разных возрастов потому что.
Упоминание Барто как универсального оберега от современного греховного мира меня тоже очень сильно бесит, поэтому я нахамила:
– Вы умеете дослушивать собеседника?..
Тетя, которая действительно вполне осознанно меня перебила, но ответной наглости от человека подневольного не ожидала, решила конфликт не расширять и просто перевести разговор еще раз, причем очень удачно – в нужное русло. И чуть обиженным тоном выдала:
– Вот раньше книжки были! Я вам покажу: ни одного непонятного слова! – И гордо выдала мне добычу, купленную в другом месте, – русские народные песенки-потешки. А я решила, что уж противоречить – так с размахом, и спросила:
– Лычко? Бубенцы? Лапоточки? Рогожка? Серьезно? Да даже слово «бренчать» – как бы вы его трехлетке объяснили?
– Звенеть… – немного растерялась она.
– А почему тогда в строке два слова – «бренчат, звенят»? Если «бренчать» – это «звенеть», зачем они рядом?
– Ай, ладно. Это действительно сложно. Зато вот Пушкин… «Сказка о царе Салтане»… Мы, правда, ее еще не читали…
– Вы готовы объяснять трехлетке, чем град у Пушкина, который на острове стоит, отличается от того града, который падает с неба?
– Пушкин – это другое! У него слова так удобно расположены, что…
– Можно не объяснять, правда? Дети все нормально воспримут – главное, чтобы были мелодичность и образность?
– Да!
И тут она осознала, что угодила в ловушку, и всплеснула руками:
– Ай, чтоб вас! Что с вами вообще говорить! – и моментально заинтересовалась «Сказками для тех, кто лучше всех» Пьюмини. А Пьюмини как раз – поэт и человек театра, так что у него многие сказки написаны ради какого-нибудь одного языкового парадокса или развернутой метафоры. Так что я не удержалась от соблазна поиздеваться и предупредить одновременно и завопила в наигранной панике:
– Бросьте! Там для ваших детей слишком много сложных слов!..
Самое прекрасное, что она эту книжку тут же купила.
Зато однажды мне был явлен пример поразительной адаптивности, потрясающей способности принять любое, даже самое абсурдное, устройство мира.
Женщина листала-листала наши новинки, увидела книгу Жени Алехина, который вообще рэпер, а значит, может выражаться как вздумается, и очень осторожным, испуганным шепотом сообщила:
– У вас тут в книге… мат!
Коллега Илья ответил, что современные молодые писатели свободно обращаются с языком. Женщина испугалась еще чуть-чуть и уточнила:
– И много у вас таких книжек?
Илья решил использовать этот вопрос как приглашение к короткой презентации и начал рассказывать, что в магазине в принципе есть. В какой-то момент махнул в сторону детского отдела со словами, что даже детских книжек у нас полно, и тут женщина его перебила с некоторым ужасом:
– И детские книги тоже все с матом?!
Когда мы заверили, что детской ни одной с матом нет, она, кажется, не поверила. Вот такое вот мы логово разврата.
Кстати, жалобу, что мы содомиты, на нас уже тоже писали, правда, мы так и не смогли понять, что же такое нас в принципе могло так мощно скомпрометировать, особенно с учетом факта, что у нас вообще как-то не принято на работе говорить о личной жизни. Возможно, жалобщик услышал, как один мой коллега другого обещает накормить в бургерной за свой счет, и тут же написал в книгу жалоб, натурально, что у нас кассир с продавцом состоят в противоестественной греховной связи. В общем, мы эту жалобу честно довели до директрисы, и она даже ответила жалобщику вполне официальным тоном, что руководству нет дела до личных отношений сотрудников. Естественно, мы уже года два вспоминаем этот случай и неистово хихикаем.
А еще у нас одно время висела криво мною накарябанная табличка «Неудобная полка нежелательных книг» с подзаголовком, мол, из них дети могут случайно узнать о смерти, сексе и справедливости. Я сначала хотела написать «политике и общественных проблемах», но потом вспомнила великую тавтограмму «Серафима Сергеевна сварила своей семье суп со стекловатой. Серафима Сергеевна – сумасшедшая старая сука», и рука сама потянулась в сторону стилистически сомнительного, случайного слова «справедливость». На этой полке действительно было страшное количество книг, на которые любой охранитель-перестраховщик написал бы донос немедленно, однако она была ниже уровня глаз, а значит – практически невидима для обычного пользователя. Поэтому доносов не было, зато образовалась такая муравьиная тропа продвинутых пользователей, которые иногда заходили в магазин, только чтобы проверить, что в соцсетях им не наврали и табличка еще висит. Мы перенесли отдел, и эксперимент временно прекратился, но главную свою миссию выполнил: показал мне, что мы все еще совсем немного смеем, все еще остаемся до определенной степени свободными и зубастыми. Так что, наверное, самый правильный ответ на вопрос «Как вы смеете?!» будет «Полегоньку смеем, помаленьку».
Самое смешное и жуткое, что мы смеем, было на одном из Книжных салонов на Дворцовой.
Тетенька увидела на стенде книжку издательства «Питер» «Война против детства» и очень громко начала нас проклинать – буквально, действительно ритуально: «Будьте вы навеки прокляты за то, что смеете упоминать комиксы и войну в одном предложении!»
Да-да-да, мы уже прокляты, мы слабоумные содомиты и жалкие трусы, мы едим младенцев по утрам и старушек на ужин, пакеты у нас слишком дорогие, а книги не несут моральной ценности. Это мы украли свет, газ и горячую воду, и уверяю вас – мы продолжим, потому что мы еще и упорные.
Но иногда приходят пенсионеры, вселяющие в меня ослепительную надежду на светлое будущее, потому что они при всей своей ворчливости не стремятся немедленно на всем земном шаре установить цензуру и всем навязать свою, простите, оптику. Когда я такое встречаю, буквально свечусь от восторга.
Явился однажды подросток, примерно восьмиклассник, которому нужен был какой-то текст с пометкой 18+. Я заранее, еще откладывая книгу, предупредила, что нужен ответственный совершеннолетний, который ему эти книги купит.
Этот гениальный человек привел с собой бабушку.
Во-первых, она заявила, что нужны мемуары. Потом уточнила, что нужны конкретные, которые лет двадцать как не переиздавались.
Потом, порывшись в биографиях и посетовав, что все дорого, поползла советоваться с кем-то по телефону по поводу «Лолиты»: вдумчивый внук хотел ее купить, потому что прочел «Выйди из шкафа» Птицевой, а там есть прям очень заметная отсылка к конкретной сцене. (Ми-хааааа-эээль/Ло-ли-та.)
Внук в итоге «Лолиту» не получил, но не потому, что скандально, а всего лишь потому, что очень дорого. Восемьсот рублев.
Потом мы поспорили с бабушкой из-за Бродского.
– Почему он никуда не устроился работать? Хоть кочегаром? Зачем уехал? Я не понимаю его стихи. Если стихи сложные, они для кого вообще – для избранных?
– Думаю, для медленного разбора. Мне пришлось рисовать, пока читала.
– Ну что это такое?! Его даже слушать тяжко!
И через десять минут купила «Полторы комнаты». Чтобы разобраться, что он такое. Не пожалела почти триста рублей.
Внук под шумок подсунул ей под локоть свои деньги на отложенный крамольный том.
– Вы, – говорит исполнительный коллега бабушке, – не против того, что сейчас покупает ваш внук? Точнее, что вы от своего имени для него покупаете?
Бабка смотрит на яркую обложку и мудро изрекает:
– Деньги не мои, к тому же так он хотя бы читает. Хоть что-то. Я только за. – Потом задумчиво: – Вижу я, у вас очень много книг, которые никому невозможно продать. Я вот ничего не захотела купить. Так и будут лежать. А вы что за магазин? Что продвигаете?
– Современных ярких писателей.
– Господи, я даже близко не подойду к современным писателям. Если мне это, – обводит рукой серию «Во весь голос», – дадут бесплатно, и то не смогу читать.
– А кого из современных писателей вы читали?
– Никого. Не дай бог.
Обожаю контрасты. Обожаю свободу самовыражения и особенно обожаю взрослых, которые эту свободу дают детям.