…И вспомнить самые сумасшедшие истории об огромных чеках и прочем внезапном богатстве.

Например, предновогодняя суета. Зашли такие совсем не праздничные, а, наоборот, очень осторожные, даже настороженные, мужик с дамой. От моего приветствия натурально вздрогнули. «Ну, может, слишком громко поздоровалась», – подумала я, но в ответ на предложение рассказать, что у нас нового и хорошего появилось, они отпрыгнули чуть ли не с шипением. Бродили неприкаянно, так ничего особо не трогали, но вдруг заметили одну книжку (не помню, может, издательства «Слово», может, еще кого, но точно по искусству). И у них буквально как будто лампочки внутри загорелись!

Я, видя этот интерес, рискнула подойти и без слов подсунуть что-то смежное.

Оба резко развернулись ко мне:

– Ого, а еще что есть?

Я начала скакать и показывать, стопочка отсмотренного выросла уже настолько, что я с тоской начала думать о том, как это все обратно расставлять… И тут они не только взяли все, но и некоторых книжек попросили по две!

Мы собрали четыре коробки всяких красивых подарочных книг, и чек вышел на сумму больше пятидесяти тысяч рублей. Мужик попросил подписать коробки, чтобы он их вечером забрал на машине, и назвался Феликсом – уж не знаю, в шутку ли, осознавая, насколько мы рады таким чекам, или его серьезно так звали. Как бы то ни было, он вошел в наш местный фольклор, потому что в пустые дни мы нет-нет да вздыхаем, как же нам хочется снова увидеть Феликса или даже парочку похожих на него людей.

Или вот еще. Зашел однажды изрядно навеселе дядька формата «старый задушевный панк», завязал с порога беседу с шуточками и прибауточками, навис всей своей курткой в значках, седой лохматой гривой и немалым пузом над крошечной охреневшей мной, навел веселый и безжалостный хаос, в общем. И все (вообще без разбору!), что я показала, небрежно так скинул в одну кучу.

А потом сгреб эдак за раз всю эту гору немалую, и по дороге просто заодно зацепив Пригова и Кочергина, которых в ней еще не было, припер на кассу, взглянул на получившуюся сумму в тридцать шесть тысяч и произнес с тяжким вздохом:

– Ну-у… это всяко полезнее, чем пропить.

Оплатил и ушел со словами: «Завтра рюкзак принесу».

На следующий день пришел с рюкзаком, огромным, можно слона упихать, литров на двести, камуфляжного раскраса. Запихал туда добычу, а пакетик с Кочергиным у него не влез, и он его забыл. Но у меня остался после беседы его номер, я написала, мол, пакетик-то, пакетик!

Через два дня за пакетиком он явился не один, а со спутницей. И та рассказала дивную историю: он заявился в какой-то бар на Некрасова со всем этим рюкзаком, показывал бармену комикс «Сибирские хайку» про сталинские репрессии, бармен расплакался, и он ему эти хайку и подарил. А потом где-то в третьем баре лямка рюкзака не выдержала, и в три часа ночи этот бессмертный, блин, викинг, держа свой камуфляжный вьюк, как Мадонна младенца, пер по Невскому, громко крича пацифистские лозунги.

Докупил новые хайку взамен подаренных бармену и уехал, а дня через два прислал селфи из дома. На селфи был он сам, останки рюкзака, который окончательно не выдержал нашей собачьей жизни, и гора книг. Снято было так, что напоминало бессмертный кадр «Скрудж Макдак ныряет в накопления».

Надо сказать, что этот календарь меценатов у меня в голове возник только с началом работы в «Голосе», потому что в «Буквоеде» на Восстания, огромном как не знаю что, с ручками «Паркер» за пятьдесят тысяч или с монструозной Библией с иллюстрациями Дали за полторы сотни, такие чеки были не редкость и поэтому особо не запоминались. Ну пришел богатенький Буратино, ну купил себе полку классики от «Виты Новы» за семьдесят тысяч разом, ну и доброго ему здоровьичка. Зато у нас там были байки с упаковочного стола, особенно под Новый год, когда услуга упаковки товара из приятного бонуса к покупке превращалась в отдельный повод к нам зайти.

Например, коллега однажды тщательно упаковывала пять килограммов домашнего сала… и лыжи. Мне же достался телескоп, на который бумаги ушло немерено, а в другой раз – сумка и башмаки ручной работы, под XVII век. Но больше всего запомнился мужчина, который принес довольно стандартную коробку с бутылкой дорогого виски, зато с ней вместе – лист черной-пречерной бумаги с напылением soft touch и широкую алую ленту. Он оплатил услугу упаковки на кассе и попросил меня упаковать бутылку так, чтобы из обрезков этой черной бумаги можно было выкроить бирку для поздравления. Когда я упаковала и выкроила, то оказалось, что поздравление нужно было писать черным по черному, и само оно напоминало какой-то шифр, условную фразу с двумя, а то и тремя смыслами. Тут я сильно пожалела, что не училась каллиграфии, конечно, однако написала, как смогла, и товарищу что-то в моих письменах так понравилось, что он оставил мне тысячу рублей чаевых. А это для меня тогда была жуткая сумма, которая меня даже смутила, тем более что чаевые в книжном как-то не принято оставлять. Хотя я подозреваю, что конкретно здесь дар упаковщику мог быть частью сложного ритуала, и кто я такая, чтобы портить игру человеку столь могущественному, что в темные времена, до расцвета маркетплейсов, смог добыть редкую упаковочную бумагу и к ней идеальную ленту.

Вообще случаев, когда я получала чаевые в «Буквоеде», было всего два, и второй, пожалуй, еще более трогательный, чем первый, и тоже связан с высшими силами.

Без четверти шесть утра. Вбегает запыхавшийся мужик в классической офисной «тройке», причем вбегает так быстро, что кренится на поворотах:

– Доброе утро! У вас… Коран… есть?

– Есть, – говорю и веду его к шкафу с Коранами, которые у нас были всех мастей: и подарочные, и арабские, и русские, и комментированные с точки зрения разных богословских школ, и нет. Ему оказался нужен на арабском с арабскими же комментариями, и я в этот момент ощутила, конечно, глубокое духовное родство: у меня дома есть две Библии: на латыни и на старославянском. Потому что лучше я приложу усилия к медленному чтению древнего текста, но фразы, которые я прочту, будут с неубитыми ритмом и образностью.

Когда я ему эту книжечку нашла, он рванул по указателю «Касса. Выход» со скоростью мощнейшего из джиннов, возможно, поставил олимпийский рекорд. Мне пришлось поднапрячься, чтобы быть у кассы одновременно с ним. Он кинул на прилавок тысячу, не сбавляя хода, и на мое «А сдача?» прокричал: «Кофе выпьете!»

Сдачи оказалось двести сорок девять рублей, и ровно столько стоил большой капучино в забегаловке, куда мы ходили по ночам, пока наша внутренняя кофейня была закрыта.