Обожаю уверенных людей! И ведь если сказать: «Нет, просто я искренне считаю, что эта гадость может быть полезна», – не поверят.

Вообще меня искренне умиляет вера людей в то, что продавец нацелен непременно продать мерзкий неликвид, а весь ценный товар уже спрятал для себя и выдаст, только если его хорошенько попинать, потрясти и поймать на откровенной лжи и манипуляциях.

А еще умиляют люди, которые, входя в магазин и слыша твое приветствие, не здороваются в ответ, потому что думают, что продавец немедленно всосет их в зловещий водоворот чрезмерного потребления.

Почему умиляет, а не злит? Я же как продавец, по идее, – мерзкая пешка золотого тельца, которая приходит на работу каждый день именно для того, чтобы провоцировать спонтанные покупки и утягивать людей в греховную капиталистическую пучину! Почему же я не злюсь, когда мои замыслы оказываются раскрыты?

Все потому, что я не только гнусный агент капитализма, но и читательница фэнтези, имеющая опыт жизни в глубоко религиозной среде. А еще у меня в университете была с удовольствием заработанная пятерка по фольклористике.

Как это все связано?

Смотрите.

Христианские тексты постоянно напоминают нам, что дьявол – великий лжец, враг рода человеческого, искусный манипулятор. И лучший способ ему противостоять – укрепиться духом и не поддаваться на манипуляции. В частности, не вступать в опасные дискуссии. Эта же мысль постоянно встречается в сказках: не договаривайся с нечистью, добрый молодец, нечисть хитрее, к тому же мыслит по-другому, поэтому непременно воспользуется всеми лазейками, которые ты для нее оставишь.

Одновременно христианские тексты, например патерики, да и само Евангелие, изобилуют примерами прекрасных дискуссий, где собеседники друг друга действительно виртуозно ловят на слове, переворачивают формулировки, сыплют каламбурами и парадоксами и в принципе демонстрируют чудеса риторики. То есть добро практически никогда не выглядит слабой стороной дискуссии, упертой и глухой из-за недостатка аргументов. Напротив, в христианских текстах замечательная галерея сильных спорщиков и даже, с позволения сказать, трикстеров: от Христа до апостола Павла и от Иоанна Златоуста до схоластов. Кстати, схоласты изящно притянули на свою сторону изобретательных Цицерона и Аристотеля, которые христианами не были, зато понимали за логику и полезные в публичной речи приемы.

В фольклоре тоже ценят игру слов и заковыристую аргументацию – одно только «пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что» чего стоит. А еще, если внимательно читать и сказки, и жития, можно заметить довольно много мест, где герои для принятия верных решений тщательно анализируют свои чувства. Грубо говоря, человек, не поддающийся страстям, – это человек, с одной стороны, способный противостоять манипуляциям, а с другой – умелец расставлять ответные ловушки. В итоге я, начитавшись всего этого, стала чудовищем, которое усвоило из всех этих традиционных ценностей две вещи. Первое – что смирение, кротость и прочие травоядные качества при определенных условиях превращаются в страшное оружие, а второе – что похожим на Бога человека делает свобода воли, которая невозможна без трезвости ума.

Иными словами, я смешала фольклорных колдунов и христианских проповедников, потому что они использовали схожие методы, и начала по ним фанатеть. Поэтому каждый раз, когда во мне пытаются видеть беса, у меня внутри просыпается дичайший азарт. Я жажду показать собеседнику существо пострашнее дьявола, потому что оно дьявола побеждало раз за разом. Я (с каждым днем все более успешно) превращаюсь в христианского проповедника, и каждый раз эта метаморфоза сопровождается внутренним «ахахахаха-а, да, мы жуткие твари!».

И да, главная цель проповедника – не сиюминутная прибыль, а человеческая душа. Поэтому мой самый главный замысел нисколько не подлый, а очень даже благородный – заставить человека читать больше и чаще. Тогда он просто вынужден будет постоянно возвращаться ко мне за добавкой и будет при этом меня считать не врагом, а первейшим другом и учителем. И купит все, что я ему посоветую.

Поэтому для начала я покажу, что уважаю его волю и не буду, например, здороваться во второй раз, если человек не снял наушники и не ответил на приветствие. Я же не тупой назойливый искуситель, а вполне себе высокоранговый ловец человеков, поэтому просто подожду, пока конкретно эта заблудшая душа не почувствует себя в безопасности. А уж когда почувствует, я своего не упущу. При этом с самого начала у человека будет ощущение, что он свободен и не поддается на чужие уловки.

Хотя предсказывать человеческие ощущения – дело заведомо неблагодарное. Иногда совершенно искреннюю увлеченность путают с продуманным планом соблазнения – не понимаю как, потому что истинно влюбленный всегда говорит много, смутно, путано, вычурно и нелепо, да и вдобавок совсем не то, что нужно. Кто ж так соблазняет! Я давно знаю за собой особенность, которую стараюсь как-то гасить: когда вижу ответный интерес, начинаю перегружать бедного человека информацией, сыпать именами и темами с такой силой, что даже у Каменного Гостя случилась бы сенсорная перегрузка. И вот находятся же люди, которые принимают этот срыв с катушек за продуманную стратегию! Вот, например, был случай.

Дождик на улице горизонтальный, иногда по окнам стучат вороны. Заходят две дамы, видимо, мать и дочь. Мать спрашивает, где вторая часть книги Анны Красильщик, которая написала замечательную повесть «Давай поедем в Уналашку». Я говорю, что нет пока, и спрашиваю, какому ребенку она хочет сделать подарок. Отвечает, что себе. Я, конечно, начинаю носиться вокруг с горами восхитивших меня недавно условно подростковых книг, и тут дочь выдает, обращаясь к матери, а глядя на меня, укоризненно эдак:

– Опять тебе впаривают всякую дичь, как на базаре.

Я настолько удивилась, что даже забыла обидеться. И заодно поняла, что опять пыталась довести собеседницу до обморока обилием информации. Но ответить что-то было надо, и я ответила так:

– Эх, если бы на базаре. Там ведь очень просто: «Дыня, дыня сладкая, как ваши губы, сочная, как грех, вах, бери две, а то потом за второй лететь будешь, не дай бог споткнешься!» И люди берут! А с книгой обосновать надо, почему она хороша.

Дочка, которую моя тирада не особо сбила с мысли, судя по всему, тихо продолжила считать меня грязной мошенницей. Зато у матери появился воздух для размышлений, и она поняла, что именно хочет сама из того цунами, которое я на нее обрушила.

Тут как раз нет никакой уловки, никакой намеренной политтехнологической хитрости. Я действительно просто люблю рассказывать истории и нашла место, где это может меня прокормить. Не слова «для маркетинга важен сторителлинг» заставляют меня бешено мести языком, а простая любовь к этому самому сторителлингу, без особого высшего смысла. Эх, кабы была возможность возродить традицию базарного сказительства наравне с продажей записанных историй!

В принципе, звучит как план на вторую половину жизни: сначала идешь на все сбережения путем Сантьяго (не спеша, обрастая историями, подтягивая иностранные языки, останавливаясь в городах, чтобы подзаработать ручным трудом). Потом оседаешь в каком-нибудь древнем портовом городе. Желательно где-то на юге, чтобы по утрам крики ослов, павлинов и прочей нечисти, запах соли, рыбы и пыли, прибитой дождем, море плещется, в жестких вечнозеленых зарослях спят раскормленные коты, а ты сидишь в кружевном тенечке на драном коврике у белой стены, и прохожие бросают мелочь в пилигримскую шляпу, а ты чего-нибудь мелешь по-английски, по-испански, еще вот хорошо бывает выучить арабский или иврит. И по-русски обязательно, потому что энергия родного языка – великая вещь, останавливающая солнце в небе.

Или есть еще более правдоподобный, более современный такой вариант жизни, тоска по которому настигла меня как-то в Севкабеле среди стерильно-уютной авторской керамики и хипстерской мишуры, когда сосед по книжному закоулку, очень спокойный дядька в мешковатых индокитайских штанах, с которыми тесно ассоциируются дреды, мехенди, веганство и запах шмали вперемешку с ароматом карри, загребая этими штанами блестки и ошметки упаковочной бумаги, шел убирать свои книжки и бережно нес обеими руками кособокую чашку, в которую ему кто-то чего-то плеснул. Саму чашку он здесь же, на маркете, у соседа-керамиста сменял на что-то мелкое вроде сборника стихов и, кажется, ни одной книжки за день так и не продал, но свел какие-то полезные знакомства, вроде как бесплатно поел и чувствовал себя превосходно.

Я смотрела на него и понимала – нет, не хочу быть похожей, а хочу этой вот легкости, этого текучего спокойствия, когда тебя несет, как веточку по речке, а тебе и по пути. Хочу чемодан с наклейками из Болоньи, Лукки, Франкфурта, Шанхая и прочих мест, где люди продают книги. Хочу общаться на дикой смеси языков, помогая себе жестами, иногда смешно, иногда чересчур вычурно, но чтобы все всё понимали, чтобы в последний момент как-нибудь решалось все скучное человеческое типа визы или ночлега, а истории бы множились, и редкие вещи из чемоданчика раздаривались, чтобы немедля смениться другими. И только дорога годами, только она.

Не то чтобы эти фантазии были совсем пустыми. В конце концов, в русской литературе уже есть и никуда не денется Умка, то есть Анна Георгиевна Герасимова. Это человек, который однажды взял гитару и отправился в кругосветное путешествие, питаясь тем, что подавали за музыку на улицах. Один из очень ярких и влиятельных голосов российского андерграунда, начиная с поздних восьмидесятых, бессменная фронтвумен группы «Умка и Броневичок», песни которой были знакомы любому российскому хиппи, она одновременно защитила первую в российской науке диссертацию по Хармсу и Введенскому и была редактором-составителем первого полного корпуса текстов Введенского в России. Сама говорит, что опиралась на более ранние публикации, но кто их помнит. Можно с полной уверенностью считать, что популяризация взрослого Введенского, вообще возвращение его текстов на родину в девяностых-двухтысячных началось с Умки. А ее диссертация «Проблема смешного в творчестве обэриутов» была написана под руководством Чудаковой и защищена перед лицом господа нашего Гаспарова, который был оппонентом.

Это все я судорожно погуглила после того, как они с внуком случайно зашли в наш полуприкрытый во время карантина магазин и мы разговорились как продавец с покупателем. Я ее из-за проклятой маски не узнала, и диалог случился такой:

– О, вы хорошо рассказываете, прямо хочется слушать! Но мы сегодня не всё купим. Нам надо сначала разбогатеть. Вот вечером сыграем концерт, нам дадут за него денег, и завтра мы станем богаты и еще придем.

– А что за концерт?

– Квартирник у Фила.

Тут до меня дошло, потому что Фил мне друг, и я следила за анонсами, и я так подпрыгнула, что чуть не пробила головой потолок.

Но при чем тут книготорговцы, почему я сразу после разговора о мечтах переключилась на Умку?

Дело в том, что она как раз идеальный блаженный книготорговец и независимый издатель. При постоянных разъездах с концертами как-то умудряется издавать всяческие свидетельства жизни видных деятелей российского андеграунда и сама же их распространяет по заинтересованной аудитории. На ярмарке нонфикшн я однажды увидела, как она работает, и поняла, что у меня появился идеал, к которому я никогда не приближусь, потому что иначе устроена, но восхищаться-то никто не мешает.

Из года в год она берет крошечное место на стенде, и то пополам с одним знакомым маленьким издательством, и тащит туда все, к чему имеет отношение: стихи, переводы, пластинки, футболки. Ее огромный чемодан на колесиках, огромный красный шарф с крупными рыбами всех цветов, заколотый значком с логотипом Einstürzende Neubauten, и периодические вопли «пирожки, га-арячие пирожки!» останавливают взгляды. Я вот чаще всего боюсь орать в общественных местах, потому что это слишком привлечет внимание. Мой потолок – костюм летучей мыши и грим из блесток. А Умка ведет себя так, будто ей все можно. Потому что ей действительно все можно. Однажды на «га-арячие пирожки» сбежались слушатели из ближайшей стекляшки-лектория, где только что прошла презентация скандинавской книжки. Они обступили Аню, которая вышла из-за стенда, чтобы на просторе поорать про пирожки, плотным кольцом и явно ждали, что будет дальше. На что она им заявила, что все неправда и обман, пирожков нет, есть только стихи на литовском. И начала читать, и все они слушали как миленькие, а потом купили книжки.

Я в принципе человек другой эпохи и контекста. Мне совсем немножечко, только местами и временами интересны Венцлова, Введенский и сама Умка, но никуда не уперлись все ее безвременно спившиеся или постаревшие музыканты. И грустно признаться, но нет сил вникать в историю тусовки, которую она бережно пишет и потихоньку издает в простеньких брошюрках, для которых в моей маленькой комнате уже даже на потолке нет места. Но все, что мне попало в руки, я храню и буду хранить, потому что мне важен и ценен этот персонаж. Это пример ни на что не похожей жизни, ее оглушительная внутренняя свобода.

Это я аккуратненько подвожу к тому, что абсолютной истины и непреложной правды не существует, все зависит от системы координат, и что одному гадость, другому – сокровище, и часто вовсе не из-за содержания или даже оформления, а из-за связанных впечатлений, иногда лежащих вообще за пределами текста. Так что книжный магазин продает не просто блоки информации или интерьерные тома. Он продает истории. И нет, нас не заставляют впаривать всякую гадость – мы этой гадостью решаем самые разные задачи. В конце концов, если мы принесем только то, что нам дорого, то, с одной стороны, потеряем всех тех, кто искал другое, а с другой стороны, не защитимся от упреков в говноедстве. Поэтому важно быть для всех чем угодно и сначала тащить как можно больше того, что зацепит прохожего и заставит его подойти поближе, а уж потом расширять влияние. В конце концов, между торговцем, актером и проповедником почти нет разницы. Либо ты ведешь и очаровываешь, либо тебя забрасывают гнилыми помидорами. Поэтому нет другого выхода, кроме как дать каждому, что он хочет.

Или, если уж совсем скучно соглашаться, что, мол, ничего хорошего больше не делают, одна классика осталась как способ убежать от гадостной действительности, можно аккуратно начать человека переубеждать. Сначала сказать, мол, такой-то продолжает традицию, почитайте его. Потом человек втянется, и можно уже будет подсунуть ему что-нибудь еще немного расширяющее рамки. И так далее. Самое сложное – установить контакт таким образом, чтобы сломать представление о себе как о наемном попугае, озвучивающем надоедливую рекламу.

Еще есть такая хорошая опция – вообще ничего никому не доказывать, просто со словами «Да, вы правы, жуткая дичь, лучше посмотрите сюда, вот где настоящие сокровища!» скармливать придирчивым ревнителям высокого то, что сам считаешь жуткой дрянью. Это может доставлять подлое злорадство вроде «хи-хи, навозный жук копается в навозе», но результат-то бывает и хорошим: человек прочтет, впечатлится, доверится – и постепенно, следуя за его вкусами, но периодически чуть-чуть, комфортно и постепенно их расшатывая, ты получишь расширение кругозора у него и уже более здоровый вид удовлетворения у себя.

В юности я презирала жанровую литературу. Что-то читала, но с отчетливым ощущением, что жую жвачку для мозгов, деградирую с каждой страницей и в принципе предаюсь вредным привычкам. Не будучи снисходительной к себе, я и к другим была нетерпима, и мой снобизм вообще никому не прибавил счастья. Но четко поняла, что нужно с этим что-то делать, я после случая, который сам по себе до сих пор (извините!) кажется мне смешным. Он о великой, облагораживающей силе искусства.

В общем, в том самом «Буквоеде» на углу площади Восстания со мной, уже тогда умудренной и опытной двадцатиоднолетней акулой книжного бизнеса, работала Даша – восторженный тинейджер из театрального колледжа. В нашем возрасте два года разницы воспринимались как немыслимо широкая пропасть, и я была для Даши прям вот авторитетом. Увы. Однажды она попросила у меня совета, что бы такого почитать после просмотра только что вышедшего фильма «Назови меня своим именем», и я – нет бы что-нибудь про «Смерть в Венеции» или что-то в этом роде сказать! – очень жестоко над ней подшутила, посоветовав «Голубое сало». Ужаснее всего было, что она действительно начала его читать и бросила только после того, как на знаменитой сцене с Берией и Хрущевым, которую она читала в метро, ее вывернуло прямо на эскалатор.

Где-то в этот момент я осознала, каким страшным оружием владею, и пообещала себе применять его с осторожностью. А еще поняла, что пока не имею права на снобизм.

У нас работал такой легендарный дядька, который, по слухам, в одно лицо распродал 95 процентов тиража «Стоунера». Он был и через годы остается преданным апостолом большой литературы. Три его величайшие страсти были «Стоунер», весь Мо Янь и фоточки родного Питера за авторством Карла Буллы. Двухметровый, тощий, рано поседевший, очень сутулый, с лягушачьей физиономией, он нависал над покупателями с одной присказкой: «Возьмите, ознакомьтесь! Это недооцененный шедевр! Алмаз, алмаз неограненный!»

Мы, конечно, над ним посмеивались, но он смеялся последним и громче всех, потому что личные продажи у него были размером с полтора оклада. То есть он продавал не меньше двадцати книг в час всю двенадцатичасовую смену. Эдакая машина уничтожения. Иногда люди ловили меня за рукав и просили поставить то, что он им насоветовал, обратно на полки, потому что «передумали брать, но не хотим, чтобы ваш коллега это заметил: видно, что он в эти книги влюблен, не хочется его обижать». Глядя на это, я поняла, что не хочу становиться проповедницей одного литературного направления и всю страсть потрачу на то, чтобы всеми силами заманивать людей в чтение само по себе. Давать им в руки этот инструмент. А уж будут они его использовать для работы, для развлечений или еще для чего, тут уже не мое дело совершенно.

И вот три года с лишним очень доброжелательно отвечала на любой запрос и спорила только с теми, кто приходил браниться, а не выбирать. Потом ушла на некоторое время из книг вообще, отчаявшись заработать в обновленном «Буквоеде» на жизнь. Потом чудом нашла довольно высоко (ха-ха, для книг) оплачиваемое место в издательском книжном, из которого сейчас все эти байки как раз пишу, и вот там по первости невероятно удивилась.

Дело в том, что команда там в первые два года работы собралась прямо очень мечтательно-возвышенная. Мечта у них была – немедля воспитать в человечестве хороший вкус. Шли они к этой идее путем отказа от всего низкого и недостойного. Скажем, у них вообще не было детективов, любовных романов, фэнтези и эзотерики. И даже популярной психологии, бизнеса и саморазвития. Только изобразительное искусство и большая русская и зарубежная проза. Ну и самую малость классики.

И надо же было такому случиться, что в один прекрасный момент руководство издательства устало от маленькой выручки и сменило управляющую. А управляющая наняла меня, причем не вопреки, а, кажется, благодаря моей всеядности. Случилось буквально столкновение двух миров. Коллегам из прежнего состава я внушила немедленный ужас своими манерами и тем более списком закупок. Там были ужаснейшие топы продаж в популярной психологии и презреннейшие топы литературы развлекательной. Там была детская школьная программа и несчастный заезженный суперхит сувенирных лавок – «Маленький принц». Сейчас смешно об этом вспоминать, и даже как-то самой не вполне верится, что было, но остались свидетельства в переписке: я своим дурным вкусом довела коллегу, интеллектуала и трэвел-блогера, натурально до нервного срыва. Дело было так.

В конце февраля, аккурат к мужикову дню, в магазин пришли тетя с девочкой, чтобы выбрать подарок отцу и супругу. Попросили чего-нибудь легкого, развлекательного. Коллега протянул им Зощенко. Почему-то оказалось, что коренной петербуржец за пятьдесят Зощенко читал и имеет в домашней библиотеке. Я протянула «Шантарам», немного конфузясь, что ничего поновее не нашлось, но они неожиданно оживились и сказали, что именно каких-нибудь быстрых авантюр с мордобоем и искали. Взяли еще чего-то себе любимым и довольные ушли, а вот коллега-интеллектуал принялся на меня некуртуазно орать – мол, я позорю репутацию магазина, когда предлагаю людям эту недостойную слизь. На что я, нагло пользуясь неощутимой и необязательной разницей в наших полномочиях, предложила ему написать объяснительную на имя генерального директора – за оскорбление старшего по должности в рабочее время. За что тут же испытала жесточайшие угрызения совести, потому что с мальчиком на месте приключилась паническая атака. Он попал в ад злой бюрократии, в кафкианскую бездну.

До публикации зина «Выходные данные», в котором коллеги собрали все горе и унижения рядовых работниц книжной индустрии, оставалось два года, так что я успела забыть, что у меня в запасе есть зеркальная история – о том, как злая краснолицая баба с опытом общепита и жесткого соблюдения бездушных корпоративных стандартов ломает восторженного эльфа книжной культуры об колено абсолютно пришибеевскими методами. Теперь мне грустно и стыдно это писать, потому что не хочется, во-первых, выносить сор из избы и признавать на весь мир, что мы действительно по ту сторону прилавка бываем такими склочными и, что самое позорное, абсолютно разобщенными. А во-вторых, о самой себе хочется говорить только хорошее. Например, что я долго и терпеливо доказывала право плохих текстов на существование и в принципе относительность понятия «плохой текст». Еще хочется соврать, что годы осмысленной работы в несетевом книжном сделали меня мягче и терпимее, но тоже нет. Уже когда этот текст был открыт на рабочем компе, я рявкнула на драгоценную коллегу Наденьку, которая не хотела показывать любителям Миядзаки старый комикс по «Рони, дочери разбойника», потому что он ее саму (да и меня тоже) совсем не восхищал качеством печати. Но люди спросили Миядзаки и студию «Гибли», так что, когда она сказала, что не хотела бы это показывать приличной публике, я моментально вызверилась: «Здесь ты не имеешь права на личные пристрастия».

И я действительно считаю, что да, мы не имеем права. Deus conservat omnia, и мы это omnia, раз оно по воле Божией на этом свете существует, должны показывать. Без этого постоянного умственного упражнения мы закоснеем и превратимся во что-то ужасное, вот правда. В академиков-охранителей, в моральных пенсионеров, в фанатичных маменькиных прескриптивистов, у которых мозг работает по шаблону.

Но как же экспертный выбор, как же тщательная подборка? О, тут интересно.

Есть просто скучная отвратительная дичь и есть популярная отвратительная дичь. И вот вторая имеет право на то, чтобы жить и распространяться, потому что публика, конечно, дура, но без публики-дуры нет ни рынка, ни фольклора, ни смысла. Раз публика начала что-то любить, надо за ней идти. Не только потому, что популярные томики в ярких обложках принесут минимум на аренду и еду, но и потому, что за любой популярностью стоит какая-то общая мысль, живой массовый отклик на какую-то болезненную тему, не всегда очевидная, но мощная потребность общества в чем-то.

Например, в серьезном разговоре с детьми, как было с «Гарри Поттером». В общем, чтобы не пересказывать здесь долго и нудно труды Умберто Эко и Галины Юзефович, просто скажу, какую фразу я распечатаю в самом начале трудового договора, если вдруг когда-нибудь обзаведусь собственным книжным:

Обязуюсь помнить: все популярные вещи заслуживают пристального внимания и несут ценность и смысл, даже если лично я эти ценность и смысл сейчас не вижу.

И еще одна очень тяжелая и неприятная мысль: в отличие от государства и даже от издательств, книготорговец не может позволить себе цензуру. Не потому, что она сокращает ассортимент, а потому, что с ней теряется смысл профессии – отвечать на потребности. В общем-то, сам пафос независимого книгоиздания и особенно книгораспространения в том, чтобы не служить никакому господину, кроме, собственно, популяризации чтения как процесса. На этом месте можно подумать только о запрещенных или, наоборот, очень поддерживаемых государством авторах, но есть ведь еще, к примеру, антикапиталистические книжки, которые, если вдуматься, невероятно смешно иногда становятся бестселлерами и тем кормят и поддерживают своего заклятого врага: капиталистические бизнес-модели.

И отдельный вопрос: стоит ли прятать от людей плохо изданную научную литературу – с перегибами, кривой оптикой, никудышными источниками, недостойными доверия, с сомнительной методологией, просто устаревшие? Когда вышла «Первая научная история войны 1812 года» Понасенкова[3], ее замечательно активно спрашивали, и далеко не все хотели ознакомиться, что же нового учудил этот мемный персонаж. Многие вполне серьезно шли за новым ученым трудом, и не наше дело было их останавливать и зачитывать академическую полемику вокруг этой книги. Я это дело особо не рефлексировала до тех пор, пока к нам в магазин не зашел мой давний приятель, когнитивист по образованию. Ему тут же сплохело от соседства Канемана и Курпатова на входной выкладке: «Что, если люди случайно из-за такой раскладки подумают, что эти книги похожи?! Я понимаю, нужны знания разного уровня, и на здоровье, но зачем такое соседство?» Тогда-то мне впервые в жизни и пришлось задуматься, что значит быть последовательным противником цензуры. Большую часть времени ты не бьешься с неким драконом за драгоценности цивилизации, а отстаиваешь перед хорошими людьми то, что им резко неприятно и кажется вредным, потому что важен сам принцип всеобщей свободы. Или еще лучше – я, как христианка, некоторое время задавалась вопросом, не грех ли мне продавать даже не Коран, а, к примеру, сатаниста Кроули и шамана Кастанеду, которые, с точки зрения христианства, суть служители дьявола. И пришла к выводу, что да, все нормально, потому что еще Иоанн Златоуст отмечал, что сознательный выбор истины гораздо ценнее стерильной безгрешности по неведению, и только наличие выбора делает волю действительно свободной. В общем, и само зло необходимо, чтобы мы об него росли, поэтому спрятать и не распространять нечто, кажущееся нам в корне злым и неправильным, не получится. Где-то здесь я впервые в жизни задумалась о практической пользе философии и сама же этой мысли испугалась, потому что она сильно усложняет жизнь. Впрочем, устроившись в книжный магазин, несколько поздно прятаться от сложностей.