Я…

Я много видел в этой жизни.

Нет, не так.

Я видел много отвратительных, жестоких и по-настоящему страшных вещей в этой жизни.

Видел разорванные тела, видел как орут и истошно вопят раненые, видел как люди сходят с ума в очередной мясорубке. Чувствовал как воняет дерьмо в кишках, как от тухлой крови на поле боя поднимется смрад.

Я действительно видел кое-какое дерьмо в этой жизни.

Но, при этом… При всём моём опыте, в тот момент, у двери Макса, я впервые понял, что видел много.

Слишком много дерьма.

И, как бы глупо это не звучало, очень не хотелось бы, чтобы его видел Макс. Не хотелось, но в голове вертелось понимание, что этого не избежать. Сила обязывала расхлебывать то, что обычным людям не под силу. И ему этого не избежать.

А ещё… Ещё очень хотелось, чтобы он не превратился в такого как я. Чтобы внутри, в районе сердца, не холодило. Чтобы этот холод в бою не подбирался к горлу, не пролезал в глаза чёрной тьмой и что была внутри. Чтобы в груди или сердце, не знаю, оставалось тёплое место. То место, которое помнит вкус пирогов от матери, запах её волос…

Не знаю, может быть что-то ещё, что не даст ему окончательно оскотиниться на очередной бойне, в центре очередной эпидемии, или среди придворной знати.

Знаете, в тот момент я понял, что я ему… Немного завидую.

У меня нет такой фотографии. У меня нет по-настоящему близкого человека, чтобы рассказать, пожаловаться… Проговорить то, о чём я никогда не расскажу ни Эскулапу, ни Азимуту.

У меня нет фотографии матери или отца.

Я их никогда не видел, но они точно есть.

Я видел очень мало в это жизни. Мало, по настоящему теплых и прекрасных вещей.

Дальше…

Несколько дней Макс никуда не уходил. Он не дёргался, внимательно смотрел на меня, а я не придумал ничего лучше чем загрузить его тренировками.

Нет, мы не замахивались на второй порядок. Да и опасно это было, для него. Поэтому я гонял его с щитами и простыми заклинаниями первого порядка. Причём…

Да, я согласен, что это было не совсем правильным, но, всё же, свет ему был ближе. Поэтому я дал ему простейший свет и простейшую тьму.

Тьма, к слову, у него не вышла, от слова совсем.

А вот стрелы света… Стрелы света у него выходили, что надо.

Ровные, чёткие, словно фокусные светлячки. При этом сила в них у него ложилась лучше, чётче, отчего тремя такими стрелами света он спокойно прожёг мой стандартный армейский щит из тьмы.

Меня это, с одной стороны, радовало. С другой… С другой, я не просто начал понимать. Я шкурой ощутил, что я просто напросто ничему не могу научить Макса.

Хм.

Знаете, в чём была самая соль?

Я тогда ещё не знал, но, по факту… Учить его было просто некому.

Нет, стандартные заклинания света, стандартные щиты можно было бы выучить в университете. Даже я мог ему преподавать по учебникам.

Да, в таком случае, учитель из меня аховый. Но такой подход тоже имел место быть.

Ну, и наконец, можно было бы обратиться к церкви.

Да, мог. Посмел бы, после того подслушанного монолога Макса? Нет. Точно нет.

Именно поэтому, мы заставили Кнауфа отправиться в библиотеку за книгами. Он, хоть и поворчал, но всё же отправился за ними. Но, перед этим…

Стоит всё же упомянуть ту ребятню, что взял на учёбу Азимут, и Елену. Девчонку, что мы с Азимутом, пытались пристроить к Эскулапу.

Однако, сначала стоит упомянуть процессы, что происходили внутри церкви.

* * *

Серафим подошёл к небольшой оградке и глянул на согнувшегося седого мужчину.

Тот спокойно, стоя на коленях, ковырялся маленькой лопаткой на клумбе. Заметив старца, он выпрямился и едва заметно кивнул.

— Здравствуй, Фёдор, — кивнул ему старец, огляделся и присел на бревно у края палисадника. — Всё с цветами? Не надоело?

— Не надоело, — хмыкнул мужчина, поднялся и прогнул спину. Глянув на часовню неподалеку, он перекрестился и вздохнул. — Душу отвожу, от суеты мирской. И глаз радуется… Цветы они благодарные очень. Если к ним подход знаешь — будут цвести на радость.

Серафим оглядел цветущие клумбы и покачал головой.

— Дивно у вас выходит, Фёдор Павлович…

Мужчина, тем временем, отряхнул потасканые штаны, в заплатках, и присел рядом на чурбак.

— С чем пришел, Серафим? — спросил мужчина.

Старец тяжело вздохнул, немного помолчал и спросил:

— Слышно что-то? За «ходока»?

Фёдор Павлович глянул на старца, а затем перевёл взгляд на цветы.

— Зачем тебе это? — спокойно спросил мужчина. — Или интерес у тебя к этому делу есть?

Серафим несколько секунд помолчал, затем кивнул и произнёс:

— Страх есть.

— И чего же боиться, инквизитор? — улыбнулся Фёдор. — Не уж-то нашёлся и на тебя страх, Сургутский?

Старец хмыкнул, кивнул головой и произнёс:

— Ходок при мне чётки в небесные слёзы вернул, — произнёс он. — И тогда я уже знал, что он в учениках. У мага тёмного.

— Так, — кивнул Фёдор. — Так и есть. Читал я твои отчеты.

— Боюсь я, Фёдор Павлович, что чёрт под локоть толкнет кого из братьев наших, чтобы мальчишку силой у мага взять, если тот его сам не отдаст, — произнёс старец и опустил взгляд на свои руки. — Боюсь, что пока мы мальчишку будем между собой рвать, пока от мага забирать будем… Отвернётся от нас ходок. Отвернётся так, что худо будет…

Федор павлович молча кивнул, глянул на свои грязные ладони и произнес:

— Уже делят, Серафим. Уже делят…

— Не уж то, не разумеют, что насильно мил не будешь? Али решили его в цепи заковать, как тварь какую? — мрачно пробормотал Серафим. — Учитель у него темный, тут спору нет. Воевавший, крови хлебнувший, полным ртом. А мальчишка светлый… Чист душой.

— Не все так просто… — вздохнул Федор. — Там даже до митрополита дошли. Словно собаки сцепились…

Глава ордена инквизиции тяжело вздохнул, помолчал немного и продолжил:

— Многие хотят, чтобы ходок был под рукой церкви. Чтобы он…

— Не были никогда ходоки под чьей-то рукой. Они потому и ходили, чтобы землячества у них не было. Чтобы людям помогать, когда иного пути нет, а не сидеть сиднем на одном месте, — проворчал Серафим. — Зачахнет он у них, как птица вольная в клетке.

Федор Павлович тяжело вздохнул и покосился на старца.

— Скажешь не так будет? — хмыкнул Серафим.

— Так, — кивнул глава инквизиции. Он помолчал немного, затем скосился на старца и произнес: — Болеешь ты за мальца этого.

— Хороший мальчишка… — спустя несколько секунд произнес Серафим и кивнул. — Шабутной, ибо малый, но добрый… чистый. Иной бы златую благодать не призвал…

Федор Павлович усмехнулся, немного помолчал, а затем погладил натруженные ладони друг об друга.

— Со столицы вести за него идут, — произнес он нехотя. — Из дворца тоже за ниточки дергают.

— А эти чего хотят? — нахмурился Серафим. — Это наше дело… На край — мажеское. Они тут каким боком?

— Фамилия мальчика Ожогов, — пожал плечами мужчина. — За ним долги нашлись, от отца его. Император, дай бог ему здоровья, долги отца заморозил. Только…

Тут он глянул на старца и произнес:

— Долги есть, а счета никто не трогает. Те, что казначейскими бумагами лежат в банках. Землю требуют, в уплату долга, а за бумаги те ни слова.

— Наследство отобрать хотят, — закивал Серафим. — Дело-то обычное. Не государь, так растащили бы все, как псы оголодавшие.

— Они и к нам полезли. Хотят Ожогова к нам, а имущество им…

Старец недовольно засопел, поджал губы и произнес:

— До злата чужого у нас тоже охочие есть. А если они с теми, кто кроме света и тьмы ничего не видит, споются — беде быть.

— Вот и я про то, — покивал Федор Павлович, вздохнул и спросил: — Посох все еще у вас, в Сургуте?

Старец покосился на начальство, немного помолчал и кивнул.

— Я попробую что-то сделать, — неуверенно произнес он, задумчиво глядя на цветы. — Попробую достучаться до митрополита. Попробую вразумить, но… Станет ли слушать? Давят на него, все кому не лень… Сам знаешь, как оно там…

Федор Павлович поднялся, глянул на часовню и перекрестился.

— Если сложиться так, что синод решит парня принудить, я тебе весть пошлю. А ты уж, посох ему отдай. Понял?

Старец закивал головой, внимательно наблюдая за главу ордена.

— А если спросят, то… — начал было он.

Федор Павлович посмурнел, глянул на часовню и еще раз перекрестился.

— Если спросят — скажи я приказ отдал. На меня всех собак вешай, — с грустной улыбкой произнес он.

— Спросят ведь… — неуверенно произнес Серафим.

— Пусть спрашивают, — буркнул глава инквизиции. — Лишь бы мозгов хватило посох не отбирать. А я уж как-нибудь…

* * *

Кнауф подошел к перекрестку, достал бумажку и глянул на адрес на ней.

— Таежная тридцать семь, — произнес он и поднял голову.

Маг оглядел перекресток, глянул на дом рядом и увидел табличку «Таежная тридцать пять». Переведя взгляд дальше, он взглянул через дорогу и обнаружил небольшой, в два этажа дом.

Дом выглядел довольно обычно. Каменный, с черепичной крышей. Стены давно не крашены, облупилась краска. С фундамента видно местами шпаклевка отвалилась.

— Ну… не поместье Горзиных, — пожал плечами Эскулап и направился к крыльцу.

Подойдя к нему, он остановился перед дверью и задумчиво уставился на дверь с четырьмя звонками. Над двумя находились таблички с фамилиями проживающих в нем, а вот две были пустые.

— М-м-мда. И какой из них Горбуновой? — спросил он.

— К ней отдельный вход, — буркнул бородатый мужичок с лопатой, показавшийся из маленькой двери сбоку.

— Простите? — глянул на него целитель.

— Я говорю, к швее вход со двора, — кивнул на угол дома дворник.

— Горбунова — швея?

— Ну, вроде как, — кивнул он, перехватил лопату и подошел к дорожке. — Говаривают аристократка она, голубых кровей.

Кнауф вскинул брови, кивнул и направился в обход, пробираясь через снег, среди которого слабо угадывалась утоптанная тропинка.

— А тут вообще чистить не надо? — недовольно проворчал он и с видимыми затруднениями добрался до заднего двора, где виднелась всего одна дверь. — Так… это подвал что-ли? — удивленно спросил он тишину.

Оглядевшись и убедившись, что другой двери нет, он подошел и дернул дверь за ручку. За ней обнаружились ступеньки, ведущие на цокольный этаж.

— Точно подвал… — хмыкнул он.

Спустившись вниз, Кнауф уперся в тупик, в котором находилось две двери. За одной слышался тихий треск дров, что выдавало в ней кочегарку, а вот за другой кто-то пел.

Едва слышно, слов не разобрать.

Эскулап повернулся к этой двери и постучал.

В комнате тут же стало тихо. Несколько секунд тишины и раздались тихие шаги.

— Здраствуйте, вы за салфеткой? — спросила открывшая дверь женщина и оглядела Кнауфа с ног до головы.

Красивая, приятные черты лица, простенькое платье подчеркивает талию и вполне приятный и умеренный бюст. Без декольте, юбка ниже колен, теплые войлочные тапочки на ногах.

— Доброе утро, сударыня, — кивнул ей Кнауф, снял шляпу, прижал руку к груди и поклонился. — Михаил Валерьянович Кнауф.

— Горбунова Светлана Витальевна, — кивнула ему женщина, заметив перстень с фамильным знаком. Тут ее рука дернулась к юбке, чтобы изобразить книксен, что не укрылось от взгляда Кнауфа. — Чем могу быть полезна? Салфетка? Платье? Постельное белье? Шторы, простите, пока не возьмусь. Иглы для моей швейной машинки…

— О, нет, — улыбнулся Эскулап. — Нет, я не по поводу услуг швеи. Я здесь по другому вопросу. Позволите войти?

— Да, конечно, — немного смутилась женщина и пропустила внутрь целителя. — Простите, у нас немного… тесно.

Кнауф прошел в комнату и замер на пороге. Вполне приличная комната метров на двадцать пять. Достаточно просторная, перегороженная двумя шкафами, отделяющими спальную зону от рабочей. Тусклая лампочка на потолке, маленькое оконце у стола, на котором разложены нитки и почти готовая салфетка. С краю пара стальных крючков.

— Ну, я бы не был настолько категоричен, — произнес Кнауф. — Разве что потолки низковаты. Немного давят.

— Увы, вы правы, — кивнула женщина и протянула ему веник из мелких веток.

Эскулап нахмурился, опустил взгляд на свою обувь в снегу и спохватился.

— Да, простите… не подумал, — кивнул он, взял веник и аккуратно принялся обметать обувь.

— Михаил Валерьянович, может чаю? — спросила женщина.

— Было бы просто замечательно, — кивнул Кнауф. — Морозец сегодня знатный. Да и пробираться к вам пришлось…

— Располагайтесь, — Светлана подошла к столу, быстро собрала нитки и кружево и убрала их в шкаф. — Одну секунду, я чайник принесу.

Кнауф уселся за стол, проводил взглядом хозяйку и оглядел комнату.

Шкафы, старые, но не пыльные. На маленьком оконце — занавеска. Чуть в стороне тумба, на которой стоит кастрюля. Там же, на аккуратной полочке ровными рядами сложены тарелки, чашки.

Не фарфор, простые, глиняные. Ложки деревянные аккуратно сложены в деревянную коробочку, вроде как шкатулки, но без крышки. Сбоку, на тумбе крючок с мешком. По форме — каравай хлеба.

Достаточно бедно, но аккуратно и…

— Чисто, — удивленно произнес Кнауф, глянул на пол и заметил следы от своей обуви.

Спохватившись, он поднялся, подошел к двери и чуть не столкнулся с хозяйкой.

— Михаил Валерьянович, кипяток! — чуть не врезалась в него женщина.

— Простите, сударыня, — уступил ей дорогу Кнауф. — Просто огляделся у вас. Чистота, а я в обуви как…

— Ничего страшного, — едва заметно улыбнулась Светлана. — Я бы прибрала и…

— Чисто не там, где убирают, — стащил сапоги с ног Эскулап. — Чисто там, где не мусорят.

— Хорошие слова, мудрые, — кивнула Горбунова, поставила чайник на стол и полезла в тумбу. Из нее она извлекла пузатый чайник — единственную посуду, что выглядела хоть как-то прилично. За ней небольшой мешочек с чаем. — Михаил Валерьянович, вы уж простите, но мы сейчас немного в стесненных обстоятельствах. Поэтому чай будет пустым.

— Не страшно, главное горячим, — кивнул Кнауф.

Женщина заварила чайник, поставила пару кружек на стол и уселась напротив.

— Михаил Валерьянович, чем могу быть полезна? — спросила она и тут же добавила: — Сразу предупрежу, что расписки моего мужа, в любой форме более не действительны. Суд признал меня банкротом.

— Увольте, Светлана Витальевна, — постарался максимально по доброму улыбнуться Кнауф. — У меня нет нужды заниматься подобной работой. Да, и если бы была — гордость не позволила.

— Вот как? — удивленно спросила женщина. — Тогда зачем вы тут?

Кнауф тяжело вздохнул, оглядел еще раз женщину и произнес:

— Я по поводу вашей дочери. Елены Александровны.

Заинтересованное лицо женщины тут же сменилось на взволнованное.

— Если вы про помолвку моей дочери, то…

— Нет. Я по поводу того, что у нее есть… Дар, — спокойно произнес Михаил. — С вами ведь уже…

— Нет, — резко ответила женщина. — Мы это уже проговаривали с Рожковым. И я…

— Вы боитесь, что мы продадим ее?

— Не только, — произнесла женщина, взяла чайник и принялась разливать бледный чай по кружкам. Заварки она положила совсем чуть-чуть. — Даже если ваши слова правда… И вы действительно собираетесь ее учить. То как только моя дочь примет статус подмастерья, то должники имеют право оспорить мое банкротство и востребовать долг с моей дочери.

— А вы… — удивленно глянул на нее маг.

— Я неплохо знаю законы, — кивнула Светлана.

— Вы получали образование?

— Увы, только то, что положено дворянке, — с улыбкой произнесла женщина и добавила: — Остальное пришлось изучать после смерти мужа.

— Я слышал, что он был… Любил карты.

— Я бы сказала, что он любил любые игры, где можно проиграть деньги, — с легкой улыбкой произнесла она.

Кнауф покивал.

— Однако, ритуал ученичества предполагает…

— Они заставят ее отказаться от ученичества, — прервала его Светлана и пододвинула к собеседнику чашку. — Поверьте, они найдут способ. Запугают, будут шантажировать… Может быть, даже мной.

Эскулап взял чашку обеими руками, словно руки замерзли, пригубил чаю и хмуро глянул на женщину другим взглядом. Оценивающим.

Несмотря на возраст все еще неплохо выглядит. Светло русые волосы, зеленые глаза, легкая краснота в белках, мелкие морщинки вокруг глаз и ямочки на щеках.

— Можно вашу руку, Светлана Витальевна? — спросил Кнауф и протянул ладонь.

Женщина смутилась, замешкалась на пару секунд, но затем все же положила свою руку на его ладонь.

— Дело в том, сударыня, что я целитель, — произнес Кнауф и подал силу, на ходу формируя плетение. Второй рукой он принялся поглаживать ее руку, выправляя кожу и делая ее мягче. — И я хочу взять вашу дочь в ученики. Ее стихия вода, а это крайне рекомендуется для целителей. Нет, целить можно любой силой, но вода для этого подходит лучше всего. Поэтому я и…

Тут он отпустил руку женщины и вновь взял чашку.

— … Пришел к вам лично.

Светлана удивленно оглядела свою руку, затем прислонила вторую и подняла взгляд на Эскулапа.

— Вы целитель…?

— Как я уже сказал — да. И смею надеяться, один из лучших в империи, — расправил плечи Кнауф.

Женщина глянула на него, затем снова на свои руки. Несколько секунд она молчала, но затем осунулась.

— Я могу сделать из вашей дочери целителя. Да, многое будет зависеть от нее, но… По крайней мере средней руки целителя я из нее сделаю. Это точно. А это уже… — тут он оглядел помещение и произнес: — Это уже не цокольный этаж. Да и к чаю всегда что-нибудь найдется.

— Вы… вы не представляете, что мне пришлось пережить, — мрачно произнесла женщина. — И вы даже не представляете, чего мне стоило официальное банкротство. Люди, с которыми связался мой муж… Они не…

— Я представляю, — кивнул Кнауф. — Я знаю как работают игорные дома. Особенно подпольные. И какие там заправляют люди — тоже.

Женщина несколько секунд молчала, внимательно осматривая Михаила, а затем спросила:

— Зачем вам вообще ученица?

— Ну-у-у-у… — протянул Эскулап. Рассказывать о том, что он в очередной раз проиграл Максу в нарды, потом в карты, а потом даже в шахматы, получив от него обидный «датский мат», он не стал. — Знаете, у меня есть друзья. Тоже маги и… у всех у них есть ученики. Рожков, к слову вообще троих взял.

— И вы просто решили повторить?

— Скажем так — я оценил смысл ученика, — хмыкнул Кнауф. — И да, у меня богатый опыт, который надо кому-то передать. Рано или поздно мое время придет и тащить его в могилу — редкостная глупость. Книг я не пишу, так как это жутко скучно, а учить богатых оболтусов в университете занятие крайне неблагодарное. Тут уж увольте.

— Все равно, я… я не могу так рисковать и…

Целитель тяжело вздохнул, пригубил чаю и спросил:

— Какая сумма числиться за вашим покойным мужем?

— Сумма… — грустно усмехнулась женщина. — Из семнадцати долговых расписок, я смогла оспорить три. Остальные все еще имеют какую-никакую силу. Это не считая тех долгов, которые числятся не официально.

— Сколько, Светлана Витальевна?

— Около полумиллиона.

Кнауф поджал губы и кивнул.

— Однако…

— Простите меня, Михаил Валерьянович, но я не думаю, что это хорошая идея.

— М-м-м-м… А каким вы видите будущее вашей дочери? — спросил Эскулап. — Вы думаете, что о ней забудут?

— Я только на это и надеюсь, — едва заметно кивнула женщина. — Она все еще имеет статус дворянки. У нее может быть неплохая партия с каким-нибудь небольшим торговцем. Есть все шансы, что она проживет счастливую жизнь и никогда не…

— Я вас понял, — кивнул Кнауф с задумчивым видом.

— Тогда… это все, что вы хотели?

— Да, — Кнауф еще раз пригубил чаю и поднялся и сдержанно поклонился. — Светлана Витальевна.

— Михаил Валерьянович, — кивнула ему женщина.

Кнауф подошел к двери и принялся натягивать сапоги, поглядывая на Светлану. Там уперла локти в стол, прикрыла лицо руками и осунулась.

— Светлана Витальевна, — обратился к ней Кнауф. — Если я найду безопасный способ взять вашу дочь в ученики, вы согласитесь?

Женщина повернула голову, глянула на мужчину и молча кивнула.

— До свидания, Светлана Витальевна, — кивнул ей, надел шляпу и вышел из комнаты.

* * *