Сани мерно поскрипывали полозьями, лошадь шла ровно, выпуская пар из ноздрей. Мороз стоял такой, что дух захватывало.

Чернов сидел сзади, на плотной подстилке, укутанный в толстую шубу с высоким воротником. Рядом, в таком же тёплом одеянии, в меховой шапке, сидел Макс.

После последнего снегопада, дороги превратились в едва заметные направления и машину дёргать Чернов не решился, прекрасно понимая, что техника просто завязнет.

— Дядь Кость, — высунул лицо из-за поднятого воротника Макс. — А долго ещё?

— Около часа, — отозвался маг.

— Ну, бли-и-ин… — протянул мальчишка и втянул лицо обратно.

Минуты три держалась тишина, нарушаемая только скрипом полозьев.

— А мы чего туда вообще попёрлись? — раздалось из-под шарфа, который мальчишка подтянул выше.

Чернов промолчал.

— Холодно же. Лошадь вон мёрзнет, мы тоже… А дома тепло… Кузьма ватрушек обещал вечером, с творогом…

Лошадь всхрапнула и продолжала идти, словно подтверждая слова ученика.

— Дядь Кость?

Маг повернул голову.

— Что?

— А там варенье будет? У них?

— Это монастырь, Макс. Не постоялый двор.

— Ну и что? Монахи же едят чего-то? Чего у них варенья нет? Что они вообще едят?

— Хлеб. Кашу. Постное масло. Возможно, мёд, если пасека есть.

Макс несколько секунд молчал, переваривая сказанное, а затем с надеждой, словно сам себя пытался подбодрить, произнёс:

— Не, ну хлеб с мёдом ещё ничего… А пироги?

— Наверное, какие-то едят.

— Чай?

— Возможно. Травяной.

Под шарфом раздался обречённый вздох.

— Так мы чего туда едем, если там даже пирогов нет, — буркнул ученик. — Скажите честно: это наказание? Я картошку плохо чистил? Кузьма ворчал сегодня утром, но чистить заново не сказал.

Уголок рта мужчины едва заметно дёрнулся.

— Я тебя везу к человеку, который, возможно, понимает, что у тебя с силой, лучше меня и Эскулапа вместе взятых.

— А по дороге решил голодом меня уморить, — закивал Макс. — Можно же было взять с собой что-нибудь.

— Хлеб и масло, — кивнул на сумку между ними Константин.

— Без варенья? Серьёзно? — с обидой глянул на него ученик.

Маг промолчал. Спорить с учеником в таком настроении смысла не было.

Сани тем временем выкатились на пригорок, и за поворотом показались стены монастыря. Не крепость, не громадина из камня. Простой бревенчатый частокол, что едва виднелся за наметёнными сугробами. За частоколом виднелись крыши церкви, трапезной и каких-то служебных построек. Над всеми постройками поднимались тонкие, ровные столбы дыма.

— А чего у них даже стен нормальных нет? — нахмурился Макс. — Брёвна и брёвна. Как в деревне какой, забор из брёвен…

— Им прятаться не от кого.

— Это пока я не приехал, — глубокомысленно изрек ученик и снова втянул нос в шарф. — Если у них и мёда нет, то я за себя не ручаюсь…

Сани подкатили к воротам. Один створ был приоткрыт ровно настолько, чтобы прошёл человек. Чернов остановил лошадей и спрыгнул на снег.

Из калитки объявился молодой послушник в тулупе, из-под которого торчал серый подрясник, и валенках. Лицо круглое, румяное, на щеках едва пробивалась светлая бороденка.

— Доброго здравия, — поклонился он. — Вас ждут.

Чернов едва заметно нахмурился.

— Благодарю, — сказал он и обернулся к саням. — Макс, вылезай.

Ученик выбрался из-под тулупа, спрыгнул на снег, и левый ботинок тут же мигнул и пропал. Макс выматерился сквозь зубы что-то про беляш с капустой и поскакал к воротам на одной ноге.

— Макс! Что с ботинком?

— Да, истёр руны немного, — буркнул Макс, помогая руками в прыжке. — Я поправлю, как приедем.

— И будем искать твой ботинок по дороге, — недовольно проворчал учитель и глянул на послушника.

Тот, заметив его взгляд, моргнул и осторожно перевёл глаза с мальчишки на мага.

— Это нормально, — спокойно произнёс Чернов. — Найдём… Наверное.

Послушник молча кивнул и направился к воротам. С трудом отворив их, он двинул к саням и, погладив лошадь по морде, потянул её с санями во двор.

— Вас ждут в трапезной, — кивнул он на длинное здание.

Чернов кивнул и двинул в указанном направлении, придерживая мальчишку.

— Вон он! — подал голос Макс и поскакал чуть в сторону, найдя свой ботинок со стальным носком.

Быстро подобравшись к нему, он сунул внутрь ногу и глянул на учителя.

— Что? Я хоть сейчас поправлю. Просто кисть надо и чернила.

Константин не ответил. Лишь обреченно покачал головой.

— А чего тут так тихо? — шепнул он, оглядываясь.

— Это монастырь, — отозвался Чернов.

— Я понял, что монастырь, но люди-то живые есть?

В этот момент из-за угла церкви выплыл монах с корзиной. Он прошёл мимо них, поклонился, не поднимая головы, и скрылся за другой угол. Будто и не было его.

— Ну ладно, один живой, — задумчиво протянул Макс, проводив его взглядом.

Трапезная оказалась длинным, низким каменным зданием с маленькими окошками. Внутри пахло свежим хлебом, луком и воском. Длинный стол на всю комнату, лавки по бокам, в красной лампе небольшая лампадка под потемневшей иконой. И никого, кроме старика в дальнем конце.

Старик сидел за столом, обхватив пальцами потёртые серые чётки. Худой, с седой бородой, в простом подряснике. Впалые когда-то щёки немного округлились, кожа уже не отдавала пергаментом, но взгляд оставался прежним — спокойным и проницательным. Серафим Сургутский, паломник из той деревни с чернухой, что Чернов выходил остатками собственных сил.

Серафим поднял голову. В глазах не прозвучало ни удивления, ни торжества. Только узнавание.

— Константин, — отозвался он. — Проходите, в ногах правды нет.

Чернов снял шапку и шагнул внутрь. Макс пристроился следом, оглядывая трапезную, лавку, бороду старика, а после уставился на чётки.

— Здрасьте, — буркнул мальчишка.

— Здравствуй, отрок, — отозвался Серафим. — Замерзли в дороге?

— Не особенно, — честно ответил Макс и стянул шарф пониже. — Но я бы не отказался от чего-нибудь горячего. И от чего-нибудь сладкого, если у вас тут водится.

Старик едва заметно усмехнулся, отчего вокруг глаз проступили морщины.

— Мёд есть. Хлеб есть.

— Вот это я понимаю дело, — обернулся ученик к учителю.

Чернов молча показал ему пальцем на лавку. Тот пожал плечами и уселся, после чего упер взгляд в чётки, что перебирал пальцами старец.

— Тулуп хоть сними, — буркнул Чернов ученику и сам принялся раздеваться.

Учитель с учеником завозились, в трапезной повисла тишина. Серафим не торопил. Он перебирал бусины, по одной, медленно, и каждое движение пальцев отдавалось едва слышным стуком камня о камень.

Тулуп лёг на лавку рядом. Чернов сел напротив.

— Я приехал по делу. Я думал тут будет тот старец, а не…

— Я услышал о твоей проблеме и приехал сюда, — кивнул Серафим, продолжая перебирать четки. — Я знаю, что произошло. Мне объяснили.

— А тот, что был тут…

— У него нет дозволения.

Константин помолчал несколько секунд, а затем спросил:

— А у тебя есть?

— Есть, — кивнул старец. — Я в курсе происходящего.

Чернов покивал, глянул на Макса и спросил:

— Ты инквизитор?

Серафим глянул на четки в руках, которые спокойно и неторопливо перебирал не останавливаясь, а затем упёр тяжелый взгляд на темного мага.

— Да.

Чернов поджал губы, кивнул, несколько секунд помолчал и произнёс:

— Мы проверяли силу ученика. Ритуалом…

Старец едва заметно кивнул, не отрывая глаз от четок.

— Ритуал не дал… В общем… — немного растерялся Константин, а затем продолжил: — Во время ритуала, вместо проекции силы появились… Огоньки, жёлтые, мелкие, как у светлячков. По подвалу плавали ещё час после того, как мы погасили руны. Камни в показателях — Зул Ишта и Кену. Этого нет в таблицах стихии и её. ответвлениях. Мы искали в университете, но… без толку. Я не нашёл ничего, кроме упоминаний о ходоках в старых хрониках. А хроники эти у церкви. С моей же силой к вам…

Серафим молчал. Перебирал чётки и молчал, внимательно слушая тёмного мага.

— У меня есть зарисовка рун, что выдал ритуал, — добавил маг и полез во внутренний карман.

Старик поднял взгляд.

Чернов положил листок на стол. Аккуратно расправил. Три руны, которые они с Кнауфом перенесли из подвала на бумагу.

Серафим собрал четки в кулак и наклонился к листку. Несколько секунд молча рассматривал штрихи. Потом перевернул лист и опустил взгляд на свои чётки.

— Хм.

Чернов молча наблюдал за старцем.

Тот медленно поднял чётки на уровень глаз и повернулся так, чтобы бусина внизу, над маленьким костяным крестом, оказалась в полосе света от окошка. На бусине, темно-серой с мелкими трещинками и отполированными сторонами, были выведены едва заметные такие же знаки.

Константин подался вперед и сравнил руны.

Серафим выложил чётки на стол рядом с листком. Руны совпадали один в один. Не похожие, не родственные, а те же. Та же рука, тот же порядок, тот же ритм линий.

— Старая работа, — тихо произнёс старик. — Настолько старая, что уже никто не помнит кто и зачем делал такие чётки.

— А они в…

— Десятка два наберется на нашу братию, — пожал он плечами. — Долго считали, много искали трактатов, но поняли одно. Это мажеские руны, а что они делали на четках этих — неизвестно… было.

— А сейчас? Я так понимаю, что…

— Метка ходоков, от магов, — кивнул Серафим и поднял взгляд на Чернова. — С тех времён, когда они ещё по земле ходили.

Макс, который всё это время сидел молча, не выдержал.

— А чаю-то нальют или так и будем на сухую сидеть?

Серафим повернул голову, посмотрел на ученика странным, внимательным взглядом, и в этом взгляде не было ни укоризны, ни строгости. Что-то такое, отчего Макс осёкся сам, без подсказок.

Старик взял чётки за опору и протянул их через стол. Прямо ученику.

— Возьми. Будет тебе чай… и мёд будет.

Макс растерянно протянул руку, взял и зыркнул в сторону учителя. Чернов молча кивнул.

Мальчишка повертел в руках чётки. Серые, потертые, с маленьким костяным крестом.

— А что с ними делать? Я… я молиться не умею, — признался Макс, поднял четки и посмотрел сквозь них на старика. — И молитву не знаю. Кузьма говорил, что в каждой приличной семье в моем возрасте уже знают «Отче наш», но у меня как-то…

— Молиться не нужно, — мягко перебил его Серафим. — Вспомнить.

— Чего вспомнить?

— То, что душу греет. Есть такое, что вспомнишь и на душе тепло становиться?

Макс нахмурился.

— Я не понял.

Старик положил руку на стол. Пальцы у него были сухие, с крупными узлами на суставах, но спокойные.

— Подумай о том, от чего у тебя самый плохой день не таким мрачным становится. О том, что вспоминаешь, когда холодно и неоткуда тепла взять. Просто подумай. И перебирай.

Макс недовольно поджал губы, разглядывая чётки, а затем неуверенно зыркнул на учителя. Чернов ничего не ответил. Серафим тоже молчал.

— О пирогах с капустой можно думать? — осторожно уточнил Макс. — Они меня сильно греют.

Серафим коротко усмехнулся.

— Можно и о пирогах, отрок. Душа сама знает, что у тебя в ней.

— Ну… пироги, так пироги… — буркнул ученик и опустил взгляд на бусины.

Чернов наблюдал молча. Под пальцами ученика одна бусинка щёлкала за другой. Брови сошлись в переносице, мальчишка ёрзал, шмыгал носом, что-то беззвучно перебирал губами. Перебрал ещё бусину, ещё одну, ещё.

Потом губы дрогнули, мальчишка замер и поймав мысль слегка улыбнулся.

Брови разошлись.

Лицо мальчишки постепенно разглаживалось, словно с него стекало какое-то невидимое напряжение. На щеках появился слабенький румянец, не от мороза, а откуда-то изнутри. И уголки рта поползли вверх. Едва-едва, но старец заметил и кивнул.

Под пальцами Макса что-то сухо хрустнуло.

По одному из серых бусин пробежала тонкая трещина, за ней еще одна. Серый верхний слой осыпался крошкой на стол, и из-под него проступил теплый оранжевый камешек. Внутри камешка медленно, словно за мутным стеклом фонаря, затеплился огонек.

Чернов, сидевший рядом тяжело вздохнул и распахнул тулуп. Он с натугой втянул носом воздух.

Хрустнула вторая бусина. Серая крошка посыпалась на ладонь Максу. Под ней снова огонёк. Третья бусина… На стол, на колени, на пол посыпалась мелкая каменная пыль, а в руках мальчишки разгорались, одна за другой, жёлтые камешки, словно из мутного янтаря.

Макс этого не видел. Он сидел, прикрывая глаза, и улыбался той неловкой, чуть смущённой улыбкой, с которой обычно смотрел фотографии матери. С улыбкой сына, что получил от матери пирог и теперь с удовольствием его уплетал. С той улыбкой, которая появляется на губах от просто поглаживания по голове от близкого человека.

Чернов перевёл взгляд на старика.

Серафим смотрел на чётки, и в глазах его стояло что-то спокойное и очень старое. Не торжество там было, и не радость, и уж точно не печаль.

— Что теперь? — спокойно спросил маг.

— Мне… надо сообщить, — тихо, чуть ли не одними губами произнёс инквизитор, глядя на четки в руках мальчишки.

Чернов глянул на ученика, затем на старца и спросил:

— Что вы сообщите?

Кому он будет сообщать, Константину было и так понятно.

— Надо сообщить… что ходок вернулся, — ответил старик.

* * *

Честно — именно тогда мне было страшно.

Нет, не потому, что со мной что-то случится. Я больше боялся за Макса. Я обещал позаботиться о нём, но то, куда вели происходящие дела невозможно было назвать заботой.

Церковь…

Давайте так. Люди радикальных взглядов есть везде. И среди аристократии, и среди священнослужителей, и среди военных. Даже обычные простолюдины, работяги и среди них находились радикалы. Те, кто отстаивал свою идею и уходили в крайние мнения. Для них не было полутонов. Мир был чёрно-белым.

И, к моему сожалению, на тот момент, среди церковников таких радикалов хватало. И я признаюсь, что испугался.

Нет, не того, что мне придется открыто конфликтовать с церковью. На такой конфликт я мог пойти. Не смотря на цену этого конфликта.

На секунду, всего на миг, я представил, что мне придётся снова обратиться к силе. К тем заклинаниям, тем чудовищным ритуалам, что превратят меня… В машину смерти.

В то, что я давно и глубоко загнал внутрь себя, в самые укромные уголки своей памяти и поклялся никогда больше не доставать.

Хм.

А я ведь уже тогда, в той деревне, что сожрала чернуха, догадывался. Старец не простой.

Думал, может он из синода. Может быть, благословлен его волей, а он… Инквизитор.

М-м-мда.

Чётки мы вернули. Затем вернулись в город. Я не посмел разговаривать или что-то объяснять Максу. Не хотел его уговаривать, да и сам, если честно, пребывал в отвратительном настроении. Я засел в доме, перед этим вычертил, на всякий случай, охранный контур вокруг.

Макс ко мне не подошёл. Он видел моё состояние и молча убрался к себе в комнату. Кузьма носил ему еду наверх. Ужин не задался. Он не спускался, а я не горел желанием общаться. Кнауф пропадал за карточным столом, у местной знати. Азимут тоже где-то пропадал и появился только под вечер.

Там и состоялся наш разговор.

* * *

Чернов поднял взгляд от камина и взглянул на Азимута.

Тот с недовольным видом снял тёплое пальто, стряхнул с него снег и, бросив его прямо на пол, в сторону, уселся в соседнее кресло.

Константин хмыкнул, молча подался вперёд и взял со стола пустую чашку и пузатый чайник с чаем. Налив горячий янтарный напиток, он протянул его Рожкову.

Тот принял чашку, заглянул внутрь и тяжело вздохнув произнёс:

— Мне бы чего-нибудь покрепче…

Чернов выразительно глянул на друга, тот вздохнул и откинулся на спинку. Пригубив чаю он на секунду замер и удивлённо вскинул брови.

— Ты просил покрепче, — буркнул Константин. — Так сойдет?

— Вполне, — кивнул Азимут.

Секунд двадцать они молча пили крепкий чай. Молча. Смотря в окно.

— Проще всего было с сыном кожевника, — наконец произнёс Азимут. — Объяснил, согласовал юридический статус, обговорили детали. Он младший, на него просто не хватит наследства. Он дочку хотел, но…

— А близнецы?

— Отец упирался, но видимо ему кто-то шепнул, сколько стоят услуги хорошего мага воздуха. Особенно в шахтах, — тут Рожков тяжело вздохнул. — Но он наотрез отказался от усыновления.

— Что-то предложил или просто в позу встал?

— Предложил взять его семью на правах слуг рода Рожковых.

Тут Азимут снова пригубил чаю и произнес:

— В жизни не связывался с этой глупостью, а тут поди…

— Так, они же не в род к тебе лезут…

— Костя, слуги рода не имеют прав аристократов, но представляют нас. Рожковых, по сути. Они обязаны носить при себе знак моего рода и их проступки будут решать не с ними, а со мной. Это ведь мои слуги!

— А ему ты это объяснил?

— Да, объяснил и пригрозил, но… — тут Азимут тяжело вздохнул и пригубил чаю. — Я давно перестал верить людям.

— Есть из-за чего, — хмыкнул Константин. — И что решил?

— Через три дня я официально приму его слугой рода, — проворчал Рожков.

— А твои не взбунтуются? Все же без обсуждений и…

— Всем плевать, — грустно усмехнулся друг. — Всем давно плевать чем я тут занимаюсь и с кем контактирую. Вот увидишь, мои взбеленятся только когда я эту троицу потащу экзаменовать на подмастерье.

— Тогда остается два вопроса… — произнес Чернов и пригубил чаю. — Зачем тебе трое и что с девчонкой.

— Зачем мне трое? Ну, если рыжий идиот или один из близнецов слабоумный, то у меня есть варианты. Все же три лучше, чем один, — Азимут задумчиво уставился в огонь и добавил: — К тому же стихии у низ разные… Да и друзья они. Вроде как постоянно по улицам шатаются.

— Разнесут тебе пол города…

— И будут отстраивать заново.

— Ну-ну… Что с девчонкой? Решил ее не брать?

Азимут сморщился, словно откусил лимон, а затем произнес:

— По уму ей нужен Кнауф, а не я. Вода, она очень хорошо на целительство ложиться.

— Но?

— Но мало того, что мать не хочет ни в какую ее отдавать, так еще и Эскулап у нас тот еще картежник. У нее пунктик, помнишь?

— М-м-мда, — вздохнул Чернов.

— Ладно, с этим разберемся, — махнул рукой Рожков и глянул на друга. — Что у тебя? Сказал что-нибудь этот святоша?

— Святоша был другой, — помрачнел Константин. — Из инквизиторов. Помнишь я тебе про деревню рассказывал?

— Тот, которого вы вытащили?

— Он самый. Серафим… — Чернов почесал лоб и задумчиво уставился в огонь. — Он проверил Макса. Какими-то древними четками. Какой-то артефакт старой эпохи. Макс его активировал.

— Получается он этот… Ходок?

— Получается так, — кивнул Чернов и умолк.

Азимут не торопил его. Пригубил чаю, подался вперед и спросил:

— Они хотят его забрать?

— Пока не знаю. Он доложит наверх и… И я не знаю, что будет дальше.

— А если захотят отобрать?

Чернов наклонился, поставил чашку на стол, откинулся и сплел пальцы на животе.

— Я его не отдам.

Азимут мрачно уставился в лицо старого друга и произнес:

— Не боишься, что они…

— Нет. Боюсь, что мне снова придется… Звать те силы и…

— Один раз ты оттуда вышел сухим, — заметил Азимут. — Второй раз может и не…

— Знаю, но…

В этот момент дверь распахнулась и в гостинную ввалился Эскулап. В леком пальто, волосы в снегу, в руках дорогая позолоченная люстра.

— Доброго вечера, господа, — кивнул он Чернову и Рожкову, прошел к камину и бросил на пол люстру.

— На чистоту — люстра — от безысходности, — произнес он, отряхнул голову от снега и полез в карманы. Из каждого он доставал пачку денег и кидал на стол. — Василенко пошел по наклонной. Я его отговаривал, я его предупреждал, но он…

— Кто? — переспросил Азимут.

— Барон. Из Тюмени. Приехал, как только услышал, что я тут и играю в карты, — пояснил Кнауф, бросив еще одну пачку денег на стол. — Прихватил наличности, приехал и проиграл… все.

Последняя пачка с глухим шлепком упала на стол и целитель сбросил пальто. Оглядев гостиную, он пододвинул кресло к столику и взял чайник.

— А люстра тут причем?

— Люстра от Станиславского. он уже и так должен мне приличную сумму, но все же полез играть увязавшись за Василенко. Пришлось брать… предметом интерьера.

— Я просил тебя, не вгонять в долги моих… — начал было Азимут.

— Василенко не местный, а Станиславский получил от меня проклятье, — отмахнулся Эскулап и припал к носику чаника, сделал пару глотков и закашлялся. — Вы чего в него… кху-кхе… налили?

— Какое еще проклятье? — раздраженно перебил его Рожков. — Ты совсем оборзел?

— Ничего такого. Проклятье на карты. Понос, рвота и три дня проклятье на язык. Будет повторять «попка дурак», если еще хоть раз возьмется за карты.

Азимут недовольно засопел, а Кнауф оглядел друзей и нахмурился.

— А у вас что слчилось? Почему мрачнее тучи? — спросил он.

— Макс — «ходок», — буркнул Чернов. — Он активировал какой-то древний аретфакт в виде четок. Инквизитор его признал.

— А прничем тут… — начал было Эскулап и умолк. Секунды две он обдумывал.после чего произнес: — Они хотят забрать Макса?

— Мы пока не знаем, — мотнул головой Константин.

Кнауф тяжело вздохнул, уселся поудобнее и еще раз припал к носику чайника.

— Прежде чем ты устроишь тут заварушку, — начал он после двух шумных глотков. — Подумай о том, что ты с ним будешь делать? Как учить? Как развивать его силу? Ты ведь про них ничего толком не знаешь, так?

— Так, но… — начал было Константин.

— И если уж на то пошло, то… Макса кто-нибудь вообще спросил? — оглядел друзей Эскулап. Видя непонимание на лицах двух магов он пояснил: — Ну, вот он вообще что сам хочет? Может он священиком стать решил или… Вообще ничего с церковью иметь не хочет. Кто-нибудь вообще знает что у него на уме?

Чернов глянул на Азимута. Тот пожал плечами.

— Я как-то… — выдохнул Константин.

— Кость, ты не важно выглядишь, — произнес Эскулап. — Тебе бы выспаться или… К моргане на зов сходить. У тебя появились морщины вокруг глаз. И волосы, вон, седые на челке.

Чернов нахмурился провел рукой по волосам и глянул на Рожкова.

— Он прав, — кивнул тот.

— Я давно ее не слышал, — буркнул Чернов.

— Тогда может сам ее позавешь? Или как это у вас? — предложил Кнауф.

— Нет я… я сам разберусь, — буркнул Константин и поднялся. — Я пойду поговорю с Максом…

Друзья кивнули и темный маг молча направился к лестнице. Стараясь не шуметь, он поднялся на второй этаж и подошел к двери, за которой была комната Макса.

Чернов уже потянулся к ручке, когда услышал тихий голос Макса:

— Вот! А еще у них силу нашли, — полушепотом произнес он. — У Федьки — огонь. У Сереги и Сашки — воздух, а у Ленки вода. Я слушал, как дядька Гоша говорил, что учить их будет… Классно… теперь вместе будем… Только жаль, что дядя Гоша учить будет. Зануда он редкостный. А еще обманывать любит, чтобы сделали побольше… Во-о-о-от…

Константин аккуратно, придерживая дверь силой, чтобы та не скрипнула, приоткрыл и заглянул внутрь комнаты. Макс сидел у окна, закутанный в одеяло. Рядом с ним. на тумбе, стояла шкатулка, об которую он прислонил фотографию матери, которой рассказывал последние новости.

— А еще мы в монастырь ездили, — начал рассказывать Макс. — К дядьке какому-то старому. Я его вроде видел… Точно видел! В том селе, где чернуха была… Он, в общем, мне четки дал и сказал, чтобы я что-нибудь хорошее вспомнил и перебирал их постоянно.

Мальчишка помолчал немного, шмыгнул носом, а потом произнес:

— А я тебя вспомнил. Как ты пироги с капустой домой приносила. Я тогда подметал специально и все кастрюли отмыл. Ты обещала крупы принести, чтобы каши сварить. Вот я и отмыл кастрюли. Прям блестели, помню, — с доброй улыбкой произнес он. — А ты тогда не крпы, а пирогов принесла… Я так рад был…

Макс шмыгнул носом, хохотнул тихо и добавил:

— Помню я тот пирог жую… Капуста видать свежая… сладкая… А ты меня по голове гладила, — Макс умолк, шумно сглотнул и вытер набежавшую в глаза влагу запястьем. — Вот вспомнил и сразу на душе как-то тепло стало… И четки эти в оранжевые камушки превратились… Старик тот тоже улыбался… А дядя Костя — нет… Мне страшно немного… Что дядя костя меня церковникам отдаст.

Чернов, что стоял у приоткрытой двери молча привалился на стену плечом, скрывшись в тени, и медленно опустился на пол.

— Я ведь соврал тому дядьке, что молитв не знаю… — Макс снова шмыгнул носом и продолжил: — Ты когда заболела — я к лекарям бегал, но они меня слушать не стали. А в церкви сказали — молись. Даже молитвам научили… Я молился. Много, мам… А ты не выздоровела… И никто не помог. Никто вообще не пришел…

Макс снова шмыгнул носом.

— Я сильно молился, много… А ты все равно умерла. Не хочу в монастырь… Они снова заставят молиться, знаю… Там вообще только и делают, что молятся. Только чуда не будет… Как тогда не было…

Макс всхлипнул, помолчал секунд десять и произнес:

— Если меня дядька Костя отдаст — я сбегу…

— Не отдам, — произнес Константин тихо, но так, чтобы Макс услышал.