Погода выдалась на редкость мерзкой. Мелкая взвесь дождя с ветром, что висит в воздухе и не падает, а просто существует. Неприятно, сыро и без какого-либо намека на то, что это прекратится в обозримом будущем. И ощущение, что не дождь идет, а кто-то в лицо тебе плюет.

Чернов и Азимут шли по дорожке от калитки к крыльцу. Первый — молча, с поднятым воротником и видом человека, который уже принял какое-то решение, но ещё не сказал об этом вслух. Второй — рядом, чуть прищурившись на морось, с таким видом словно ему есть что сказать, но пока еще решил, с какого угла заходить.

— Значит, от Захара, — произнёс Азимут наконец.

— От него.

— И что Пальцев пишет?

Чернов помолчал немного, поднял воротник ещё чуть выше.

— Зарубин подал в суд. Уголовное дело на наследника Ожогова. Долги отца. Есть информация о контакте с восточным синдикатом.

Азимут некоторое время шёл молча. Потом хмыкнул.

— Долги отца, — повторил он задумчиво. — Это они лихо придумали. Надо отдать им должное.

— Юридически — чисто. Долги есть. Наследник есть. Формально всё верно.

— Формально, — протянул Георгий с таким выражением, будто слово оставило неприятный привкус. — И что ты собираешься делать?

— Думаю.

— Для тебя дело привычное… И что придумал?

— Думаю о том, — произнес Чернов, не обращая внимания на его тон, — что, возможно, здесь не стоит оставаться на зиму.

Азимут остановился.

Чернов сделал еще шаг и тоже остановился. Обернулся.

Георгий смотрел на него с тем особенным выражением, которое Константин за долгие годы их знакомства научился распознавать безошибочно. Не раздражение. Не удивление. Что-то среднее — когда умный человек слышит от другого умного человека что-то, что считает глупостью, и еще не решил шутки ли это.

— Слушай, — произнес Азимут наконец.

— Слушаю.

— Ты сейчас серьёзно?

— Георгий…

— Нет, подожди. — Он снова пошёл, поравнялся с Черновым. — Ты хочешь снять мальчишку с места, потому что Зарубин подал какую-то бумагу в столичный суд?

— Дело не в бумаге. Дело в том, что это начало. Сначала — суд. Потом — интерес к тому, где именно находится наследник. Потом…

— Потом ещё что-нибудь, — перебил Азимут. — Константин. Мы в Сургуте. Ты понимаешь, что такое Сургут для столичного судьи? Это край земли. Это три недели езды в лучшем случае. Это такая дыра, куда ни один приличный пристав не поедет добровольно, а неприличный — не доедет.

— Зарубин найдёт способ.

— Возможно. Когда-нибудь. — Азимут поднял воротник, поморщился на морось. — Но не сейчас. И не зимой. Ты собираешься тащить мальчишку по трактам в октябре, когда у него еще не решена проблема с синдромом Галкина, а Мойша ещё не закончил работу — только потому что в столице какой-то Зарубин подал какую-то бумагу?

Чернов молчал.

— У тебя, — продолжил Георгий чуть тише, — есть привычка делать два шага вперёд, когда достаточно одного. Я понимаю, откуда она. Но иногда, Костя, просто не надо двигаться. Просто надо стоять и смотреть.

Они поднялись на крыльцо.

Константин взялся за ручку двери и некоторое время стоял так.

— Захар просил не торопиться с решениями, — сказал он.

— Умный человек, — кивнул Азимут.

— Он также просил держать Макса подальше от всего, что связано с этим делом.

— Ещё умнее.

— И добавил, — Чернов открыл дверь, — что если Зарубин начнёт шевелиться раньше весны, он даст знать.

— Вот видишь, — произнёс Георгий, переступая порог. — Захар даст знать. Мойша сделает ботинки. Зима пройдёт. А мы с тобой пока выпьем чаю и не будем устраивать лишнего движения там, где его не требуется.А с синдикатом и думать нечего. В этом городе без моего ведома дажи мышь не чихнет.

Константин ничего не ответил, но по лицу было видно — Георгий был прав. Это и раздражало.

Дом стретил их тишиной.

Не той тишиной, которая бывает, когда все просто заняты своими делами. Другой — немного настороженной.

Кузьма появился из коридора с полотенцем на руке.

— Кузьма, — произнес Чернов, снимая пальто. — Где Макс?

— В подвале, — ответил старик.

— А Мойша?

— Там же, господин.

Константин посмотрел на него.

— Давно?

— Третий час, — невозмутимо произнес Кузьма.

Слуга молча кивнул Азимуту и ушёл обратно в коридор. Молча, с прямой спиной и уже привычной невозмутимостью.

Георгий подошел к двери, которая вела вниз. Откуда-то из-за неё, приглушенно, едва слышно, доносилось что-то неразборчивое. Голоса на повышенных тонах.

— Третий час, — повторил Георгий и поднял одну бровь.

Они переглянулись и направились вниз, где было непривычно светло.

Мойша притащил с собой какой-то артефактный фонарь — холодный, ровный белый свет, без мерцания. Стол был завален инструментами, кожаными обрезками, листами со схемами, парой книг и кучей клочков с расчетами. Рядом — несколько пар колодок для обуви, мотки тонкой проволоки, пузырьки с чем-то.

За столом сидели двое.

Мойша — красный, со съехавшими на нос очками, с куском кожи в одной руке и рунным резцом в другой. Макс — напротив, со скрещенными руками, со взглядом ребенка, которого пытаются убедить, что тушеная капуста — это вкусно.

Оба орали.

Одновременно.

— … и я тебе говорю, что привязка — это единственный способ! — Мойша стукнул резцом по столу. — Я делал это тридцать лет, мальчик! Тридцать лет! Ты понимаешь, что такое тридцать лет?

— Тридцать лет ошибок — это всё равно ошибки! — отрезал Макс. — Привязка держит артефакт к точке, а не к объекту! Ты сам сказал — резонансная система! Если сместить фокус на носителя, ботинок вообще никуда не денется, он просто…

— Ты мне будешь объяснять резонансные системы⁈ Мне⁈ Я эти схемы делал, когда тебя даже в планах не было!!! Эти же системы были на каждом «подкладном», у любого уважающего себя карманника!

— Кто-то же должен говорить! — развел руками Макс. — Сами сказали, что по этим самым железякам в ладонях, воришек и брали!

— Константин, — произнёс Азимут рядом, тихо и совершенно спокойно. Взгляд его остановился на Мойше, что начал краснеть от злости. — Еще немного и Мойша его убьет.

— Или Макс его чем-нибудь шандарахнет, — так же тихо ответил Чернов.

— Шансы примерно равные.

Оба стояли в дверях и наблюдали за скандалом. Их либо не заметили, или просто проигнорировали.

— Я не дам тебе совать в ногу никакой артефакт! — Макс выпрямился на стуле. — Ты слышал, что Эскулап говорил про каналы? Любое инородное вмешательство — это риск!

— Инородное вмешательство! — Мойша всплеснул руками. — Он говорит об инородном вмешательстве? Это не вмешательство, это замкнутая система, которая не имеет отношения к твоим каналам! Это тонкая, ювелирная работа, которую я делал для людей куда серьёзнее тебя, и никто из них после этого не жаловался! Тем более, работа будет на коже, а не в глубине тканей.

— Ты говорил это про воровские перчатки! А у меня ботинок вообще-то!

— Ботинки я тоже делал!

— Тут вообще другой принцип! Там надо своровать, а тут надо, чтобы ботинок не сбежал!

— Принцип один и тот же!

В углу, в старом кресле, которое кто-то — очевидно, Кузьма — заблаговременно притащил вниз, сидел Эскулап.

Чернов заметил его не сразу. Михаил сидел тихо, немного в тени, с кружкой в руках. На лице у него было выражение человека, который пришел в театр без особых ожиданий, а попал на лучший спектакль сезона. Тихое, искреннее, совершенно незамутненное удовольствие на лице и намек на надежду в глазах. Надежду, что Макс с Мойшей наконец перейдут от слов к делу и в подвале начнется драка.

Заметив вошедших, он поднял кружку в их сторону. Молча. Как бы приглашая разделить радость происходящего спора.

— Михаил, — произнес Чернов.

— Константин Александрович, — отозвался тот тихо, с видом человека, которого оторвали от важного занятия. — Вы вовремя. Они минут двадцать назад дошли до резонансных систем, и вот тут стало по-настоящему интересно.

— А какого хрена тут коэффициент единица⁈ — раздался возмущенный вопль Макса. — Сам сказал, что единица у этой руны только в золоте и заднице дракона!

— Это было фигурально!

— А моя нога не фигуральная! — уперся Макс. — Пересчитываем!

— Умный? Вот ты кофициент и высчитывай! — зарычал Мойша.

— Сколько они так? — вздохнул учитель.

— С двух часов дня, — с удовольствием сообщил Эскулап и отпил из кружки. — С небольшим перерывом на то, чтобы Макс сбегал за пирогом, а Мойша — за новым листом бумаги. Они, если честно, уже раза три приходили к одному и тому же выводу, но каждый раз ухитрялись поспорить в мелочах. Изумительное зрелище, скажу я вам…

— Ты мог бы вмешаться, — произнёс Константин.

— Мог, — легко согласился Эскулап. — Но зачем?

За спинами спор тем временем вышел на новый уровень. Мойша развернул один из листов и принялся что-то чертить огрызком карандаша — быстро, резкими линиями. Макс навис над столом с другой стороны и уже тянулся к бумаге, чтобы показать, где именно тот неправ.

— Фокус смещается от источника к объекту, — говорил Макс, тыча пальцем в схему. — Вот здесь. Если ты ставишь привязку здесь, ты фиксируешь точку выхода, а не направление. Это разные вещи!

— Мальчик, — с болью в голосе произнёс Мойша, — точка выхода и есть направление. Это одно и то же!

— Это не одно и то же!

— Это одно и то же уже сто лет!

— Так ты сам заставлял меня читать Фокса и Любина! Не одно и то же! Там четко говориться!

Мойша снял очки. Протер их. Надел обратно.

— Таки посмотрите на это чадо, — недовольно проворчал он. — Я, как ответственный друг, из лучших побуждений старался начить мальчика. Давал ему достойные труды, а все, что он там запомнил — что вход и фокус не одно и тоже!.. Константин, — он наконец повернулся в сторону двери и уставился на Чернова поверх очков. — Таки ты слышишь, что говорит твой ученик?

— Слышу, — сказал тот.

— И?

Константин посмотрел на Макса. Потом на схему. Потом снова на Мойшу.

Азимут рядом молчал. Чернов покосился на него. Георгий смотрел на схему с задумчивым видом.

— Георгий, — произнёс Константин тихо.

— М?

— Ты что-нибудь понял?

Тот помолчал секунду.

— Нет, — признался он так же тихо.

— Я тоже.

Несколько секунд в подвале было тихо, после чего Макс выдернул лист у Мойши, отобрал карандаш и принялся чертить свою схему.

Круг замкнулся.

Макс снова что-то чертил. Мойша что-то доказывал — голос у него был азартный, не злой, не обиженный, а именно азартный, как бывает, когда человек уверен в своей правоте и ему нравится за неё стоять. Эскулап в своём углу тихо улыбался в кружку.

Спор снова перешел на повышенные тона.

— Что-то так чаю захотелось, — произнёс Азимут наигранно.

— Это все погода, — согласился Чернов. — Можно с коньяком.

— Поддерживаю, — кивнул Гоша. — И камин бы разжечь…

Они так же тихо вышли из подвала и прикрыли за собой дверь.

* * *

Это продолжалось три дня.

Три дня, эти двое постоянно спорили, что-то чертили, кричали и что-то доказывали друг другу.

Один раз, к слову, чуть не дошло до драки.

Ну, как драки. Драка у них заключалась в том, что они начали швыряться друг в друга всем, что попадет под руку.

В какой-то момент, во время очередного спора, когда они спорили на счет какого-то коэффициента, я заметил как Макс не злится. Он… тайком улыбался и после этого я перестал беспокоиться.

Мальчишке было просто скучно и он изводил Мойшу всеми доступными способами.

Азимут, к слову, тоже это заметил, поэтому три дня мы…

Просто болтали, пару раз играли с Эскулапом в нарды и ничего не делали.

По истечении трех дней, начались первые испытания.

И, как и бывает при создании чего-то нового, начались проблемы.

Первой попыткой воплотить артефакт, с защитой от телепортации, была теория Мойши с привязкой к телу. В качестве тела была взята баранья задняя нога. И результат этого испытания был фаршем, что размащало по комнате ровным слоем.

Макс знатно тогда оторвался на мойше, за просчеты. Жаль было старика, но как сказал Азимут: «Ему за это уплачено». Так, что после этого перешли к идее Макса.

День на доведения чертежей, еще день для изготовления и во время очередных испытаний…

Сказать, что у Макса не получилось нельзя. Ботинок действительно неплохо сопротивлялся его спонтанному переносу. Он чихал, прыгал, даже выдавал щит и ботинок держал. Проблема оказалась в том, что обычная кожа и резиновая подошва банально не выдерживали такой нагрузки фона и разваливались. Так, что через час этот ботинок превратился в горстку пыли.

Тут уже торжествовал Мойша, пройдясь по Максу за материаловедение и расчеты нагрузки от всей души.

Признаться, после этого уже подключились и мы. После долгих разборов и обсуждений, мы… Как это говориться? Скрестили ужа с ежом?

В общем, за основу мы взяли принцип Мойши, со стабилизацией якорем, но добавили смещение фокуса в подошву. В итоге ботинок у нас получился и он вполне себе держал спонтанную телепортацию Макса. Но и он вышел не без изъяна.

Первый изъян был в том, что подошву пришлось сделать металлической.

Макс перелопатил две книги по материаловедению. Подходящие материалы были, но достать их тут было просто невозможно. Да и стоили они астрономические суммы. Поэтому заготовка ботинка весила больше двух килограмм. Да, имея банальные знания в артефакторике это легко исправилось, но вмешательство в основную конструкцию привело к тому, что он банально нагревался.

Зимой — да. Проблем не будет. Даже своего рода подогрев ног. Однако летом удовольствие от горячей железной подошвы будет мало.

Кнауф предложил иметь при себе несколько пар обуви, чтобы просто их менять, давая одной паре остыть, пока греется другая. Азимут предлагал взять не сталь, взятую за основу изначально, а золото, которое полностью нивелировало эффект перегрева, уводя его в эффект свечения.

Но…

Посудите сами. Макс достиг довольно серьезного уровня в аретфакторике. Он хоть завтра мог сдать экзамен на подмастерье. Ему оставалось подтянуть базовые защиты и атакующие заклинания и можно сдавать практический экзамен за второй курс. И при этом ему нужно либо таскать с собой с десяток килограмм ботинок, либо ходить в золотом ботинке что будет переодически светиться.

Первый вариант будет просто неудобен, а второй привлечет еще больше внимания. Ходить и оглядываться, не решил ли его кто-нибудь огреть по голове, чтобы отобрать золотой ботинок — так себе затея.

В итоге мы все же остановились на стальном варианте, с запасными ботинками.

Не столько из-за опасений, сколько из-за банальной нехватки золота.

Если вы думаете, что найти пару килограмм золота в этих местах — плевое дело, то вы глубоко ошибаетесь. Да, возможно недалеко можно отыскать старателей, что промывают песок на реках, но два килограмма золота…

Макс же… Он был уже согласен на все.

На все, чтобы наконец выйти из дома.

И на стальной ботинок, и на золотой, да хоть босиком. Ему было все равно. Поэтому, после того как артефакт был закончен и он два дня под нашим присмотром проверял заклинания, парень тут же улизнул на улицу к своим друзьям.

Да, кстати. По поводу заклинаний и его каналов…

Мы оказались правы. Скорость была запредельной.

И да, на том поле мы впервые увидели признак его стихии.

Хм. А я все думал, почему он меня так раздражал временами?