Глава восьмая Джек улетает прочь

Последующие годы Мотылёк не хотел бы помнить. После потери Фэй у него было сил жить. И крылья, эти дурацкие крылья, которые должны быть принадлежать Фэй, а не ему… Они резали все: подушки, одеяла, одежду, особенно брюки… А еще они то и дело пытались поднятым сквозняком затушить его свечу в голове-тыкве. Случись это, наверное, он был бы рад. Его заставила жить лишь маленькая испуганная девочка-уборщица, та самая, что просила его бежать. Во дворце отрицали, что знали её. Все говорили, что детей тут нет. Но исчезнувшее печенье, которое Джек оставлял на консольном столе в спальне и крошки в его кровати, подсказывали ему, что ему нагло лгали в лицо. Только через месяц он смог заловить мелкую печеньелюбительницу, заставляя её плакать навзрыд. Ей было от силы года три, может, четыре, и она отчаянно боялась всего в этом мире, особенно ведьму Пэм из Лощины и динни ши Кревана и Граната. Что ж, ему пришлось пообещать, что они никогда не смогут причинить ей боль. Они никогда не приблизятся к его леди Опочивали.

И видят боги этого погибшего мира, он сдержал свое слово. Он вычистил Самайн от швали и тварей, от гоблинов и ведьм, от мертвяков и динни ши. Потом он встретил Джека с Вики и понял, что его время в Самайне пришло к концу… Только Сэнди-Песочник запретил просто так передавать корону Самайна. Он сказал, что её надо заслужить. Джек, потерявший Вики и все же вернувшийся за ней из своего Счастливого дня, доказал, что достоин короны. Теперь надо выполнять свою часть сделки — прожить жизнь Джека.

* * *

Мотылёк молчал, сидя на бортике манежа. Зря все же Гранат пришел и разбудил память. Зря…

Он встал и прошелся по манежу, не зная, куда себя девать от боли. Его Фэй. Его Фея. Его любимая фея… Фея, научившая его летать. Фея, подарившая ему крылья. Фея, не пережившая его слов о ненависти…

Гранат кашлянул, напоминая о себе:

— Мотылёк…

Он резко развернулся. Серпантин, щедро разбросанный повсюду намотался ему на ноги.

— Не смей называть её имя.

— Да я уже понял, что ты до сих пор помнишь эту наглую феечку. И все, я молчу. Я тебя ей не отдал бы никогда. Ты — мой.

Мотылёк скривился.

— Она так тоже говорила.

Гранат махнул рукой, мол дело далёкого прошлого, и кто помянет, тому глаз вон.

— Говорила и говорила. Ты мне лучше скажи об участи другой феечки. Или Вики ведьма?

— А ты не видел её?

Мотылёк дернул ногой, разрывая серпантин.

Гранат качнул головой:

— Нет, Джек еще не соизволил нас с ней познакомить… Наверное, сам строит планы на эту девочку… Так… Я отвлекся. Прежде ответь — что ты будешь делать с горюющими родителями Вики? Они же даже попрощаться с дочерью не успели. Или ты им притащишь хладный труп Вики? Усыпишь её в лучших традиция Шекспира?

Мотылёк криво улыбнулся.

— Вики тоже поедет со мной. И в каком-нибудь Тьмутаракани дзен, йога или здоровое питание вылечат Вики окончательно… Вики же хорошая девочка — она будет звонить родителям, она их не забудет… И не нуди — все будет хорошо. Лучше скажи — ты же пришел сделать свой очередной ход в игре, да?

Гранат благородно возмутился:

— Вот еще. Я ругать тебя пришел.

— За что? — удивился Мотылёк. То, что его будет ругать именно Гранат, он не ожидал. Ведь с точки зрения этого фейри, для него все складывалось удачно — Мотылька больше не защищал Самайн.

— За амнезию Джека, — сурово сказал Гранат. — Из-за тебя он чуть не потерял Вики. А я тебя всегда считал хорошим мальчиком… За что ты так с ним?

— Не поверишь — не я.

Гранат и впрямь не поверил:

— Чтобы кто-то пошел против воли самого Джека-фонаря Шестого? Ты прав — не верю.

— А все же такие существа есть.

— Ну-ну… Мотылёк, не надо лгать да так еще нелепо.

— Я не лгу, — спокойно сказал Мотылёк.

Гранат лишь отмахнулся от него:

— Да-да-да, все мы фейри лишь чуть недоговариваем. А ты стал настоящим фейри — так играл мальчишкой.

Мотылёк рассмеялся.

— И снова не поверишь — не играл. А если бы и играл, то все равно не им.

Гранат встал с бортика и прошелся по манежу вслед за Мотыльком:

— Да-да-да, ты опять чуть недоговариваешь.

— Это Вики привела Джека. Она пусть и не опилочный ребенок, но вся пронизана духом цирка. Я сразу понял, как увидел эту парочку, пришедшую на Ярмарку — они то, что я давно ждал. Я видел их каждый Самайн, когда получал свободу. Разные ярмарки, разные цирки, разные труппы… Но они всегда приходили. Вики и Джек, Джек и Вики. Я ждал этой осени безумно долго — я заслужил свободу, а они заслужили свой праздник.

— Только подарил ты им праздник странновато.

— Еще раз для глухих — это не я. Это Сэнди. Тебе имя о чем-нибудь говорит?

Гранат рассмеялся, словно Мотылёк сказал отменную шутку:

— О, еще на клоуна скинь все.

— Сэнди — Песочник. Причем я не заметил, когда он стал Черным Песочником.

— Да ну! — Гранат даже на носки привстал, заглядывая в глаза Мотылька, тот все же стал такой же оглоблей, как и Джек.

Мотылёк подтвердил свои слова:

— Да… Сэнди — Черный Песочник. Тот, кто дарует последний сон, тот, кто забирает жизнь. И он не хотел отдавать жизнь Вики — он вцепился в неё всеми своим лапами. Пришлось торговаться с ним.

Мотылёк надолго замолчал.

— И? — настороженно напомнил о себе Гранат. — Представь себе, я помню, у тебя всегда были проблемы с песками.

Мотылёк вскинулся — помнить пески он не хотел. Они до сих пор приходили к нему в жарких кошмарах.

— Это вы тогда устроили проблемы, а не я. Это ты и Креван чуть не убили всех цирковых Папийона. До сих пор удивляюсь, как тебе все же хватило совести вернуть им горючку и воду до Ламмаса.

Гранат отмахнулся, как будто это то, что не стоило и упоминания.

— Потом еще раз похвалишь, хорошо? А сейчас давай ближе к делу. И ближе к Песочнику и Вики.

— Он выдвинул условия: Джек получит свою Вики только в одном случае — если вернется за ней несмотря ни на что. Если вспомнит её, вопреки всему. Только тогда Черный Песочник обещал отступить и отдать её жизнь.

Гранат прищурился.

— Я Джека две луны отпаивал своими зельями.

— Говорю же — это не я. Это Черный Песочник и его условие.

— Я на Джека даже «Осеннюю грусть» не пожалел!

О том, что Джек отказался её пить, он предусмотрительно не стал упоминать. Фейри не лгут, они просто не договаривают.

Мотылёк впервые за разговор посмотрел Гранату в глаза — прямо, открыто, неверяще, а потом сказал:

— Если это действительно так, то я твой должник.

Гранат расплылся в улыбке.

— Что есть, то есть. Ты мой должник.

— Как решишь, что хочешь от меня — просто позови.

— Да зачем же тебя сейчас звать. Я знаю, что от тебя хочу. Я хочу вновь увидеть твой полет, и теперь разговорами о том, что ты набрал вес или постарел, ты не отделаешься.

Мотылёк уточнил:

— Полет? Под куполом цирка?

— Размечтался. Я хочу увидеть тебя на фоне звезд. Я хочу увидеть тебя на свободе. Я хочу увидеть тебя на улице. И прежде, чем начнешь возражать, напомню — до рассвета еще два часа, а на улицах города угомонились уже даже самые настырные. А кто не угомонился, то настолько пьян, что не поверит свои глазам. Я хочу, чтобы ты летал, как тогда…

Летать, как тогда… Как тогда… Он не хотел, но если Гранат и впрямь помог Джеку, то за ним большой долг, и хорошо, что его легко так закрыть. Мотылёк встал и вышел на улицу, на ходу снимая с себя пальто.

— Хорошо.

Гранат удивленно сказал, устремляясь вслед за ним из шапито:

— Какой ты покладистый… Кажется, твоя благодарность ко мне гораздо больше, чем просто полет. Пожалуй, добавлю в просьбу еще одно маленькое условие — я хочу увидеть полет под небом Самайна.

Мотылёк обернулся на него, кидая в руки пальто:

— Не в эту ночь.

— Но ты же вернешься в Самайн?

— Не знаю. Зачем там два Джека?

— Ты не Джек уже, ты Мотылёк. И вернуться тебе придется хотя бы для того, чтобы забрать Джека из-под моей власти. Ты же знаешь, что Джек в первый же день знакомства сказал мне свое истинное имя?

Мотылёк, снимавший толстый, теплый серый свитер, даже застрял в нем, услышав такое. И Гранат счастливо подумал — теперь Мотылёк точно вернется в Самайн. Он вернется к нему, теперь он точно будет его, не уйдет и не упорхнет.

Мотылёк обнажился по пояс, кидая и свитер, и белую футболку Гранату.

Тот не удержался, командуя:

— И волосы… Волосы верни!

— Не много ли условий? — Мотылёк передернул голыми плечами — к утру совсем похолодало.

— Я «Осеннюю грусть» не пожалел, — коварно напомнил Гранат.

— Точно…

Мотылёк качнул головой, и вырвались на свободу золотые длинные локоны.

— Так?

Гранат осторожно потянулся к волосам, через пальцы пропуская тяжелое золото волос и чувствуя, как в него вливается лихая чужая удача. Она будет его, чего бы это ни стоило!

— Совершенно точно…

Он отпустил волосы, рука скользнула ниже, по голой коже плеча.

— А вот этого шрама я у тебя не помню.

Он погладил кончиками пальцев короткий, грубый шрам от амулета ведьмы.

Мотылёк дернул рукой, скидывая наглые пальцы:

— И что?

Граната это не остановило — его ладонь легла на грудь Мотылька, как раз поверх другого, выжженного магией отпечатка.

— И вот этого я не помню.

— Так снова же твой ход, — напомнил Мотылёк, взмывая вверх и вылетая на улицу на прозрачных, чуть отливающих серебром крыльях. Они словно были из тонкого льда — так блестели под полной луной. А еще их края были острее ножей из холодного железа.

Мотылёк лениво сделал круг над цирком.

— Кр-р-реван, — словно выругался, процедил Гранат, еле успевая выбежать за ним. — Точно, Креван. Ну, погоди, лис, ты еще пожалеешь, что опять влез!

Фейри поднял глаза вверх, любуясь Мотыльком — он просто обязан принадлежать ему. Быстрый, свободный, красивый, одаренный, добрый, удачливый — он должен быть его! А Мотылёк то ли почувствовал восхищение Граната, то ли соскучился по полетам — шутка ли, век не летал, и принялся не просто нарезать круги, а крутить в воздухе сальто одно за другим. А потом, чуть усталый, пропотевший — локоны потемнели, становясь старым золотом, он приземлился возле Граната:

— Доволен?

— Доволен! Только не забудь — ты обещал вернуться в Самайн. Моя дверь в Осень по-прежнему там же, я её для тебя даже перекрасил в ярко-золотой цвет… Этот полет так, принят в качестве предоплаты. Расплатишься окончательно в небе Самайна.

Мотылёк протянул руку:

— Одежду верни…

— Держи, конечно. — Не заметить гусиную кожу у Мотылька было сложно — все же холодно в этот Самайн. — Одевайся, еще посидим, поболтаем, как в старые времена…

Мотылёк криво улыбнулся, прижимая к себе одежду, и внезапно взвился вверх, нависая над Гранатом вниз головой.

— Перебьешься. И настоящее имя Джека ты не знаешь. Я двадцать лет его ждал. Неужели ты думаешь, что я забыл про тебя и твои замашки? Настоящую метрику видел только я. И не-е-ет, я не глупец. Ратуша сгорела два десятка лет назад. Документы из школы были украдены, электронная база документов пожрана вирусом, память родителей Джека я подправил. Никто, кроме меня, не знает настоящее имя Джека. И, заметь, имя Вики тоже. — Он чуть подлетел ближе к лицу Граната и выдохнул: — А я даже под пытками не выдам их истинные имена.

— Ка… какими пытками⁈ — ошеломленно прошептал Гранат.

Мотылёк не ответил — он быстро рванул вверх, не позволяя Гранату схватить его — рука фейри только и успела уцепиться за тяжелый ботинок, о чем Гранат тут же пожалел — пинаться Мотылёк всегда умел.

— Вот же… — выругался фейри, прикладывая руку ко лбу, куда пришелся удар тяжелого ботинка. — Креван, и за это ты тоже ответишь!

Гранат поднял голову вверх, пытаясь разглядеть Мотылька на темном небе, но тот уже улетел.

— Удачи, Мотылёк.

Фейри принялся расстегивать левый манжет — там, под тонкой тканью сорочки на предплечье прятались ножны с серебряным кинжалом. У Граната оставалось еще одно небольшое дело в цирке.

Песочник так и не сменил свой вагончик с улыбающимся клоуном на стенке. Кажется, он даже и не знал, что изменился. Песочник спал — он так громко храпел, выдавая длинные рулады, что его было слышно даже на улице.

Гранат тихо взломал замок и вошел в вагончик. Невесомо, так что ни одна песчинка и пылинка не сдвинулись со своего места, он дошел до кровати Песочника, и серебряный кинжал нашел новые ножны в груди бывшего клоуна.

— Это тебе за попытку испортить мои волшебство!

Гранат не то, чтобы был мстительный, просто на память не жаловался. Он долго — почти луну готовил для Джека зелье для памяти, а этот… Этот… Этот Песочник взял и взорвал его чашку (любимую, кстати — Гранат любил все свои вещи), уничтожая её ядерным взрывом!

Гранат пошел прочь, под ногами скрипел песок — Сэнди после смерти рассыпался огромной кучей наворованного из детских глаз песка.