Глава седьмая Мотылек теряет Фэй

Он, конечно же, не смог подвести Криса. Отлежавшись после драки и залечив раны, Мотылёк пришел на представление, обещая себе, что это будет его последний полет — больше он никогда не вернется в цирк. Он еще был отчаянно зол на Фэй. Он предпочел бы рабство у Граната, чем замаранные руки хоть и в тыквенном соке. Он будет хранить Папийонов, как обещал Крису, но он сам больше не Папийон.

Довольный жизнью Стен встретил его и провел в пустую гримерку. Мотылёк быстро переоделся в неожиданно новое трико: обычно он выступал в черном, а сейчас это было сплошное золото, под цвет волос, не иначе. Он напоминал какую-то безумную бабочку. Или впервые костюмеры буквально воплотили его имя в костюме. Мотылёк. Только бескрылый. Летать он больше не будет. Это его последний раз.

Нанеся грим, он долго смотрел в зеркало, где отражался он и его проклятые золотые волосы… Его волновал один вопрос, ответа на который он так и не нашел. Может, Крис знал? Мотылёк заставил себя встать и пошел готовиться к номеру. Для начала ему нужно разогреться…

Крис привычно стоял у форганга, отслеживая представление и переживая за своих.

Мотылёк встал рядом и тихо спросил:

— Крис… Почему… Почему это происходит со мной… Почему они не могут оставить меня в покое? Что во мне такого, Крис? Что со мной не так? Почему даже Фэй… Почему даже она… Видит во мне лишь собственность?

Тот подошел ближе, забывая о представлении — Мотылёк был ему важнее всех на свете. Он с растерянной улыбкой на лице сказал то, что было очевидно для всех:

— Ты теплый, Мотылёк. Ты живой, ты удачливый, ты… Вряд ли труппа братьев Папийон стала так знаменита и так разрослась, если бы не ты.

Мотылёк возразил:

— Это ты… Ты согревал всех. Ты выкупал несчастных и давал им дом и свободу. Ты, а не я, Крис. А я всего лишь летал… Я всего лишь хотел летать и чтобы Фэй любила меня…

— Она любит.

Мотылёк угрюмо кивнул.

— Да, только по-своему, как фейри умеют любить.

Крис снова попытался оправдать Фэй:

— Она защищает тебя.

Мотылёк снова согласился с ним:

— Да, только по-своему, как фейри. И никто не видит, что я вырос и сам могу за себя постоять.

Крис хлопнул его по плечу.

— Просто никто не хочет пережить то, что случилось в пустыне. Нам тогда тоже туго пришлось, бросая тебя. Мы тогда все переругались и готовы были передраться. Понимаешь?

— Это не из-за моего отсутствия. Это из-за того, что парочка фейри решила поиграться.

В зале грянула бравурная музыка, развлекая публику, — номер эквилибристов закончился, и униформисты понеслись наводить на манеже порядок и готовить трапеции.

Мотылёк всегда перед выступлением сам проверял узлы, тросы, лестницу, но не сегодня. Сегодня за него все это проделала Фэй, отчитавшись Крису и демонстративно игнорируя Мотылька, понеслась переодеваться.

Он, выглядывая за форганг, только недовольно спросил, ничего не понимая:

— Почему нет сетки, Крис?

Тот нахмурился:

— Распоряжение Джека-фонаря Пятого. Все в цирке должно быть по-настоящему.

Мотылёк напомнил:

— Я король. Я Джек-фонарь Шестой!

Крис грустно улыбнулся:

— Но ты не отменил этот закон. Мы по-прежнему должны соблюдать его и выступать без сетки и страховки, Мотылёк. И Фэй сказала, что обсудила это с тобой.

— Фэй так сказала⁈

— Она сказала, что это ваше общее решение — не отменять выступление из-за глупого закона.

Мотылёк лишь напомнил:

— Мы с ней луну не разговариваем, Крис. Но, так и быть, мы выступим, а потом я отменю этот идиотский закон!

Запыхавшаяся, зардевшаяся Фэй подошла к ним, и Мотылёк, разворачиваясь к ней, забыл все, что хотел сказать — она была… Она была… Она была другой. Обычно на манеже её было не отличить от мальчишек-акробатов, но не сегодня. На ней был черный расшитый золотом лиф и короткие пышные штанишки — у Мотылька нижнее белье длиннее было! А еще сзади ей приделали дурацкий хвост из множества слоев кружева, хотя скорее всего это был, как его там, шлейф. И на голове! На голове была дурацкая шляпка. Его Фэй стала… Прекрасной, желанной феей. Стен, Марк и даже Гарри, пришедшие пожелать удачи, глазами пожирали его Фэй. Что будет твориться в зале, даже представить невозможно.

— Фэй… — потрясенно выдавил Мотылёк.

Она развернулась к нему и ядовито сказала:

— Выступление называется «Гимн любви». Хороши бы мы были в трико, когда не поймешь, где девочка, а где мальчик.

— Фэй… Я давно хотел сказать тебе…

— Говори, — лениво сказала она, пока шпрехштаймейстер объявлял их номер.

— Я ненавижу…

И тут грянул туш, Фэй, не дослушав Мотылька, понеслась на манеж, делая сальто. Он помчался за ней, повторяя её акробатические трюки.

Он лишь хотел сказать, что ненавидит принуждение, но выбрал явно неудачный момент. Потом, после выступления он все объяснит ей. Он все исправит. Он снова скажет, что не может без неё, попросит остаться с ним, попросит прощения. Он её любит, а значит, прощает её ошибки. В конце концов он тоже причинял ей боль, например, своим уходом без попыток объясниться.

Музыка летела над манежем, заставляя сердце в груди замирать. Рыдала скрипка и её мягко утешающе отвечала флейта. Зал не дышал, наблюдая за представлением. За его Фей.

Как она тогда летала! Он не мог не любоваться ею — живая, быстрая, отчаянно влюбленная в полет. Она выполняла каждый трюк, словно в последний раз, отдаваясь музыке и полету полностью.

Мелодия летела ввысь вместе с каждым движением Фэй. Музыка достигла крещендо, заглушая даже неистовствующий зал и взрывы аплодисментов. Мотылек ловил свою фею и прижимал её к себе, как никогда остро чувствуя её присутствие рядом. Её аромат. Тальк, пот, плотный одуряющий жасмин. Её тепло. Жар тела и дикий холод в глазах и сердце. Её прикосновения. Крепкая хватка рук и невесомые объятья. Она больше не прижималась к нему самозабвенно, как раньше. Мотылёк не мог унять дикое томление в груди, понимая — сейчас все в последний раз. Последний полёт, последний прыжок, последние объятья. Последнее тройное сальто, ставшее роковым.

Мотылёк наращивал темп, раскачивая ловиторку, вися на ней вниз головой и фиксируясь в этот раз стопами — кажется, Фэй недостаточно раскачала свою трапецию. Он должен исправить её ошибку.

Ловиторка внезапно дернулась под его весом, а Фэй уже летела. Только он ведь не скомандовал «Ап!». Он принял её, уже понимая, что они оба летят вниз.

Он мог удержаться сам, хватаясь за необорванный конец ловиторки, когда та еще просто просела. Но тогда бы Фэй упала на манеж… Этого он не мог допустить.

Он не мог позволить ей упасть в одиночестве. Только не его Фэй. Зал ахнул в едином порыве и окаменел.

Если падать, так вместе. Он поймал её растерянный взгляд и смог лишь улыбнуться, стараясь сгруппироваться так, чтобы основной удар пришелся на него.

И время замерло.

Время остановилось.

— Лети, Мотылёк! Лети! — сказала она. По его рукам потек жар её магии. — Лети!!!

И он полетел, расправляя огромные золотые крылья — главное, не думать, откуда они взялись, и откуда у Фэй, его маленькой Фэй, уже закатившей глаза, столько магии. Феи умирают, выполняя заветное желание людей стать фейри. Только он не просил бессмертия и не хотел перестать быть человеком. Фэй снова все решила за него.

Он осторожно приземлился на манеж, удобнее подхватывая Фэй на руки и на глазах у всех наклоняясь к ней — якобы целуя, а потом, изображая смущение, как глупый возлюбленный, помчался прочь за защиту форганга.

А она уже не дышала, но они цирковые, они улыбаются и играют до конца, даже если смерть настигла их на манеже.

А за спиной нарастал шквал аплодисментов.

А в руках его Фэй, которой совсем не время умирать. И тем более умирать из-за него.

Он глупо вспомнил — перед выступлением она не дернула его за косицу. Она всегда дергала на удачу, а сегодня — нет.

Крис трясущимися руками взял на руки тело Фэй и закричал:

— Доктора! Срочно доктора!!!

А за спиной все не стихают и не стихают аплодисменты — публика ждет выступления на бис…

И Стен хлопает Мотылька по спине чуть повыше блестящих крыльев:

— На манеж! Зрители зовут! Бего-ом!

И кульбит, еще кульбит, а в голове все звенит и кружится. И улыбаешься, и прижимаешь правую ладонь к сердцу, тут же салютуя зрителям. И кланяешься под про бешеный шквал аплодисментов, а в голове только одно: «Да заткнитесь вы!!! Там моя Фэй одна…», — но надо улыбаться, уходя за форганг и снова разворачиваясь, потому что шпрехшталмейстер с приклеенной к губам улыбкой не пускает — зрители еще требуют продолжения вступления.

И распускаешь крылья, летя над залом, а в голове по-прежнему лишь одна мысль: «Она там одна без меня…», — но летишь и посылаешь воздушные поцелуи дамам…

А потом снова и снова возвращаешься и машешь рукой…

И не понимаешь, почему из них двоих она выбрала его.

В гримерке Фэй было не протолкнуться. И кто все эти люди и фейри, и почему им так важно быть тут и смотреть на чужую смерть, Мотылёк не понимал. Ему нужна только его Фэй и тишина, а вместо это его останавливали и останавливали…

Креван тихо сказал ему в лицо:

— Вы всегда летите на огонь… И ничто вас от этого не отучивает. Обжигаете крылья, гибнете, и все равно летите. Бедные, глупые влюбленные мотыльки…

Он оттолкнул Кревана в сторону:

— Не льсти себе — ты не мой огонь.

Он рванул к кушетке, где лежала Фэй, и рухнул перед ней на колени.

— М-да, ни себе, ни порядочным фейри… — скривился Креван, рассматривая большие крылья Мотылька. — Пойдем, Гранат, тут нам больше делать нечего. Он больше не человек.

Гранат наклонился к Мотыльку и шепнул в ухо:

— Мой ход все еще не сделан — я не откажусь от тебя, Мотылёк.

Но тому было все равно. Его Фэй больше не было, а последними его словами к ней были «Ненавижу!» и глупая команда «Ап!».

Крис опустился рядом, приобнимая:

— Мотылёк…

— Его больше нет, я Джек… — огрызнулся он — сердцу было отчаянно больно, его словно рвали на части разъяренные боуги.

— Для меня ты всегда будешь только Мотыльком. И Фэй… Она…

— Она любила меня, — снова сказал он. — По-своему, как любят фейри, а они всегда на особинку…

Крис ласково погладил его по голове, как будто Мотылёк все еще ребенок, нуждающийся в утешении.

— Она просто сходила с ума от невозможности тебя защитить. Она не придумала иного выхода, кроме этого.

Мотыльку было больно и только поэтому ему хотелось, чтобы больно было еще кому-то, кто рядом.

— И мне теперь с этим жить. Жить с тем, что моя девушка… Моя Фея умерла, услышав от меня последним «ненавижу!»…

Ему показалось, что пальцы Фэй дрогнули в его руке, и Мотылёк приподнялся, прижимаясь ухом к её сердцу, но в ответ была тишина.

Крис сказал:

— Она знала, что это не так. Просто фейри другие. Они даже защищают шиворот на выворот.

— Если так подумать, то и лорд Креван защищает мена по-своему от лорда Граната, а тот в свою очередь защищает меня от лорда Кревана, ведь каждый из них знает, что у него-то точно мне будет лучше… Почему за меня все решают? И как мне теперь с этим жить — жить с тем, что за меня опять все решили, не спросив…

— Ты сейчас проживаешь её жизнь. Ты должен…

Мотылёк встал, больше не в силах тут находиться:

— Я знаю, что я должен. Земли Самайна всегда будут рады принять цирк Папийон. Здесь вы всегда желанные гости. Вы будете принимать меня в своем цирке?

Крис тоже поднялся.

— Конечно же, Мотылёк! Мы всегда будем рады тебе. Выступать с тобой на манеже — честь для любого.

— Я больше не буду летать. Никогда. Не смогу просто.

— Мотылёк…

— Не смогу! И не надо и тут решать за меня.

Крис положил свою руку ему на плечо:

— Я лишь хотел сказать — кем бы ты ни пришел в цирк Папийон, тебе всегда будут рады.

— Спасибо, Крис… Ты позаботишься о её теле?

— Да, конечно. Она хотела быть похороненной в Имболке.

Мотылёк сжал пальцы в кулаки:

— Черт… Даже тут обскакала меня!

Крис понял его:

— Видимо, она не хотела, чтобы ты приходил на её могилу. И, Мотылёк… Чем ты собираешься заняться?

— Тем, чем обычно — буду греть людей… Тут в Самайне слишком страшно и опасно, тут давно пора навести порядок. Этим я и займусь.

— Не забывай летать, прошу.

— Я подумаю… Я подумаю над этим. Пока же мне слишком больно.