Глава шестая Мотылек становится убийцей
Он выбрался из цирка только под утро, когда Криса сморил сон. Папийон, словно что-то подозревая, не отходил от Мотылька весь вечер после представления, а на ночёвку затащил в свою комнату, как раньше. Как будто он опять был ребенком.
Он шел прочь от знакомого, ставшего родным домом огромного железного монстра, медленно остывающего под утренним холодным ветром, подувшим из предзимья. Старое цирковое трико почти не грело. Он промерз, казалось, до мозга костей — все тепло выдували из него ветра, игравшиеся его длинным черным платком. Наверное, так его готовили к участи стать Джеком-Фонарем Шестым. Короли Самайна всегда мертвецы — убийцы, грабители, пропойцы, заключившие грязную сделку с вечностью. Они существуют, пока в их голове-тыкве светит огонёк адского пламени. Мотылёк станет таким же — мертвым и навсегда лишенным лица. А ведь он просто хотел летать!
Ноги скользили по покрытой ледяной коркой булыжной мостовой. Лед был грязный, как все вокруг. С вмерзшими в него конскими яблоками, желтыми струями неизвестно чего, соломой, случайно оброненной с телег, фантиками от конфет, мишурой и шелухой от семечек.
Он шёл в никуда. Его ждал далекий дворец на самой вершине Сонных холмов — мраморная глыба, украшенная тысячью уродливых гаргулий, оживающих по ночам и носящих по улицам Самайна, сея ужас и смерть.
По погруженным во тьму узким улочкам, по-над крышами которых уже летели первые солнечные лучи, еще розовые и робкие. Из тупичков, заваленных хламом и зловонным мусором, доносились грубый смех, томные вздохи и ругань. Его звали к себе, над ним насмехались, его провожали тяжелыми оценивающими взглядами, демонстративно крутя в пальцах ножи. Пару раз к нему направлялись молодчики в засаленных костюмах и лихо заломленных кепках. На представлениях они всегда старались держаться на галерке, но тут была их территория, а жизнь Мотылька для них ничего не стоила — даже его ботинки, которые можно загнать старьевщику за несколько грошей, и то были дороже. Но кто-то появлялся за спиной Мотылька, и странные парни с поклонами отступали в темноту проулков, зачем-то сохраняя ненужную жизнь.
На сердце клеймом истинного имени горел приказ. Мотылёк надеялся, что он ослабнет, стоит уйти чуть подальше от цирка, но не тут-то было.
Трущобы сменились более чистыми районами, где у домиков появились резные палисады, скрывавшие яркие последние хризантемы осени, и красивые фонарики над дверьми. Дома росли вверх, они рвались в небеса, и скоро голова Мотылька кружилась от вида трех- и пятиэтажных домов, полных пафоса, мрамора и больших денег.
Он шёл, а за ним, словно вслед за просыпающимся солнцем, устремлялась толпа. Те самые парни в засаленных костюмчиках, престарелые, с потекшим гримом кокотки, какие-то неведомые твари, жившие в нижнем городе, редкие грогачи и уродливые спригганы. Уже на самой вершине Холма, откуда открывался фантастический вид на весь Самайн: дымный, грязный, уродливый, полный ненужных блесток и кружев, — за Мотыльком устремились жадные до зрелищ дамы с кружевными зонтиками и их галантные кавалеры, прячущие убийственные клинки в изящных тростях.
Мотылёк замер перед громадой дворца и не знал, что делать дальше. Кричать? Стоять? Ждать? Надеяться…
Толпа вокруг него дышала и тоже ждала. Джек-Фонарь Пятый правил больше сотни лет и немного засиделся на троне.
Что-то тяжело легко в руку. Мотылёк опустил глаза и заметил вычурный кинжал из холодного железа. Гранат, стоявший в первом ряду толпы, склонил перед ним голову. Его губы шепнули:
— Не мешкай!
Только понять бы еще, против кого обратить это холодное железо? Против самого Граната? Против прячущегося в толпе Кревана? Против Стена, по-хозяйски обнимавшего его Фэй? Против Джека-Фонаря? Против кого…
— Не мешкай… — прошептали губы его маленькой запутавшейся феи.
— Даже не вздумай! Уходи, Мотылёк! — крикнул Крис, но его тут же скрутил кто-то из мелких уродливых фейри и утащил подальше в толпу.
Над площадью раздался единый громкий выдох. Мотылёк резко развернулся к ступенькам дворца — убегать было поздно. К нему вышел сам Джек-Фонарь Пятый в золотой короне из листьев клена. Треугольные глаза на тыквенном лице тускло светились багровым светом, словно его время тут в Сонных холмах пришло к концу.
Мотылёк молчал. Но его голос жил сам по себе.
— Я Мотылёк Папийон вызываю тебя на смертельный бой, Джек-Фонарь Пятый. Отсюда уйдет только один. Второй останется лежать на потеху толпе.
Он же просто хотел летать. Не творить историю. Не свергать королей. Не очищать от скверны погрязшие в пороке Сонные холмы. Просто жить и радоваться жизни. Неужели это такое трудное запретное желание? Просто жить.
Он не умел драться. Он умел только защищаться. В любой драке, в которой участвовали Папийоны, его всегда задвигали назад и приказывали беречь пальцы. Но выбора не было — на сердце горело клеймо приказа Фэй.
Он удобнее перехватил кинжал и помчался на Джека-Фонаря надеясь только на удачу.
Его отправил на землю первый же, легко пропущенный удар в челюсть. Потом его достал пинок в ребра, заставляя сжиматься и защищать самое главное — живот.
Джек-Фонарь не красовался — бил до смерти. Трещали ребра Мотылька. Странно согнулась нога. Что-то хрустнуло в спине. А перед глазами кружились алые и багряные круги.
Он приказывал себе вставать! Он помнил, что его смерть ждут опилки, а не тротуарная плитка, но сил не было, как и желания жить.
Толпа неистовствовала и кричала.
— Вставай!
— Слабак!
— Назад!
— Мотылёк, вернись!
— Да вставай же!
— Смерть! Смерть! Смерть!
Теряющего сознание Мотылька заставил собраться и попытаться подняться испуганный взгляд маленькой девочки, выглядывающей из мощной колонны дворца. Её глаза молили, чтобы он встал.
— Дерись… Или беги… — прошептала она. От страха эта феечка в старой дворцовой форме прикусила кулачок, чтобы не закричать.
— Сынок, вставай!
Это кричала не мама. Это кричал Крис.
Джек-Фонарь наклонился ниже и прошептал:
— Их я тоже убью!
Только не это! Крис подарил ему дом. Крис подарил ему дело. Крис научил его летать и… Он же отпустил его к Фэй. Хотя нет. К Фэй он ушел сам! Мотылёк из последних сил ударил Джека-Фонаря головой в тыкву. Удар оказался слабым — та даже не треснула, но заставила короля отклониться на миг. И Мотылёк встал. И вновь пошел в нелепую атаку. Он никогда не умел драться, но ему было что отстаивать. Он прогнал прочь боль, страх, нелепые слезы.
Он вставал и снова падал, скатываясь по ступенькам королевского дворца.
Он слышал, как Фэй уже три раза в отчаянии прокричала:
— Назад! Назад! Я отменяю свой приказ! Возвращайся!!!
Но он уже не мог вернуться — Мотылёк прекрасно понимал: сейчас падет он, а потом падут все его цирковые, один за другим — король Джек-фонарь Пятый не пощадит никого из его друзей. И от власти короля не скрыться — мир Колеса года слишком мал…
Мотылёк снова вставал и бросался в бой в попытке добраться до тыквы и задуть свечу…
Он не видел, как проверял ход кинжала в ножнах Креван.
Он не видел, как упала на колени Фэй.
Он не видел, как сделал шаг вперед Гранат.
Он все же дорвался до головы короля и задул-таки свечу — не ради себя. Ради жизни Криса, ради жизни Стена, ради жизни Марка и остальных из его большой цирковой семьи.
Он упал без сил на ступеньки едва ли не быстрее мертвого короля…
Фэй бросилась к нему… И промчалась мимо — она подобрала с земли корону. Она ей была важнее жизни Мотылька. Именно Фэй короновала его, когда чужие руки уважительно подняли его со ступенек и заставили стоять. Он цирковой. И сейчас было его последнее выступление. Больше никто и никогда не заставит его выходить на манеж на потеху публике, сейчас благоговейно склонившейся перед ним в глубоком поклоне.
Он выпрямился, как всегда делал уходя за форганг. И только трясущиеся пальцы выдавали — как ему плохо там на ступеньках королевского дворца в полном одиночестве в толпе чуждых для него существ.
Фэй осторожно поправила на его голове корону и склонилась перед ним в шутовском поклоне.
— Ваше королевское величество Джек-Фонарь Шестой!
Мотылёк ей прошептал:
— Ты заставила меня убить живое существо…
Она резко выпрямилась и зло сказала:
— Зато теперь ты будешь жить без страха, что тобой будут продолжать играть.
— Ты плохо их знаешь, Фэй. Они не угомонятся. А у меня из-за тебя руки…
Креван, стоящий рядом, хмыкнул:
— … в тыкве, а не крови. Не преувеличивай, Мотылёк. Джек-фонарь Пятый не был одарен душой, он был тварь, каких мало. Самайн еще спасибо тебе скажет, Джек-фонарь Шестой.
Мотылёк предпочел промолчать — его все равно не услышат, а если и услышат, то не поймут.
Всю жизнь за него решали другие.
Авен-туро, увлекшие его в свое путешествие.
Бродячие владельцы зверинца.
Крис Папийон, не раскрывавший свои карты.
Фэй, умолчавшая о том, кто она, и сыгравшая на первой влюбленности.
Фейри, впечатлённые его талантами.
А сейчас, стоя над безголовым, скрюченным телом, чья тыква отвалилась и тут же сгнила от старости, он впервые мог решать сам за себя. Он изменит этот мир, он вычистит этот Самайн, он заставит мир стать хоть чуточку лучше — хватит ему прятаться за желанием летать.
Он смотрел на пришедших отпраздновать свою победу Фею и Кревана… Он смотрел на недовольного Граната… Он смотрел на ничего не понимающего в случившемся Криса Папийона…
Джек-фонарь Шестой твердо сказал:
— Я король Джек-фонарь Шестой. И это моя земля. И отныне по ней под угрозой смертной казни нельзя ходить ни лорду Кревану, ни леди Фэй, ни лорду Гранату. И это мое слово. Слово короля.
Креван выругался, Фэй побелела, а Гранат спокойно заметил:
— Им, как сделавшим свой ход в игре, ты вправе отказать, а вот мне нет — я свой ход не сделал. Я еще не продумал свой ход, последний, кстати — все уже походили и проиграли. Только я, мой златокудрый мальчик, не проиграю. Жди — я сообщу, когда сделаю следующий ход…
Он пошел прочь, что-то напевая себе под нос.
Фэй, которой охранники-спригганы еще не указали на выход с Ярмарки, бросила:
— Ты дал слово, что мы выступим вместе. Ты и я с новой программой. Запомни. Цирковые всегда выполняют свои обещания, Джек-фонарь. Через седьмицу в цирке.
— Я никогда больше не буду летать, Фэй.
Она, с трудом подчиняя себе голос, сказала:
— Ты ошибаешься. Ты дал клятву, и ты придешь выступать — афиши уже расклеены. Ты же не подведешь Криса?