Глава пятая Вновь делает ход Креван

Что-то где-то ритмично капало, и вроде надо бы бежать на звуки воды, но жажды не было. Наверное, это всё из-за тех дрянных фруктов. Говорила же мама: никогда не есть то, что выращено гоблинами. Всё, что растет в их садах, пропитано ядом.

Что-то гудело, очень похоже на вентиляцию в жилой платформе. Скорее всего это галлюцинации. Вокруг него сплошной песок. Ему надо собраться с силами и пройти его из конца в конец, попадая в Ламмас, а то и дальше — он должен проследить за тем, что цирк Папийонов и все его цирковые благополучно достигнут его.

Ему надо вставать и шагать, пока еще есть силы. Вряд ли эти фейри, даже рыцарь Благого двора Гранат, были столь добры, что оставили ему не то, что еду, а всего хотя бы воду. Он вспомнил: теперь, после договора с Гранатом, он может попытаться набиться попутчиком на любой поезд до Ламмаса — он сильный и еще не забыл, как горбатятся только за кусок хлеба и угол, где можно прикорнуть. Он еще это не забыл. Но почему Крис промолчал, что он больше не раб… Наверное, это очередная ложь фейри. Крис не из тех, кто лжёт.

Его убаюкивал такой знакомый трехтактный ритм сердца локомобиля. Только этого не может быть. В песках нет места милосердию. Он бредит. Просто ему вспомнились ласковые руки матери, убаюкивающие его. Просто вспомнилась колыбель, перегороженная железной кочергой, его единственной игрушкой в детстве. Просто вспомнилась храбрая сестра, охранявшая его от фейри. Где они теперь? Затерялись где-то в Мае, который он почти не помнил. Он искал дом. Всегда, когда заезжали в Май, он расспрашивал о семье, потерявшей златокудрого мальчишку, но его семью никто не помнил.

Он соберется с силами. Он встанет. Он же цирковой. Он доберется до Ламмаса и даже Октября несмотря ни на что. Сейчас же он побудет чуть-чуть слабым. Самую каплю. Совсем чуть-чуть, хоть права, как раб, на это не имеет.

Иногда ему казалось, что он слышит голоса друзей. Криса. Фэй. Гарри. Даже надоедливого Стена, которому он ничего плохого никогда не делал, но тот его почему-то ненавидел. Он хотел отозваться, сказать, что он тут, лежит в песках, но не мог. Не было сил. Возвращение из мертвых происходит долго.

Ему снилось, что он снова вернулся в цирк. Ему снилось, что пустыня упустила его. Ему снилось, что все хорошо.

Мотылёк пришел в себя в темноте спальни Фэй. Кровать тихонько покачивалась — поезд медленно, но уверенно продолжал путь. В кресле возле кровати спал Крис. Его волосы совсем побелели.

Мотылёк долго смотрел в покрытый ржавчиной потолок и пытался отличить сны от яви. Он даже ущипнул себя за запястье и почувствовал боль. Он потрогал кровать, узкую и неудобную, но им с Фэй всегда тут хватало места. Он принюхивался и узнавал запахи старого металла, резины, разогретого масла, талька и непередаваемого острого аромата цирка. Мотылёк ошеломленно понял — он дома!

Он осторожно привстал с постели, и Крис тут же вскинулся, потирая сонные глаза и ладонью упираясь Мотыльку в грудь.

— Лежи, лежи, тебе трудно пришлось — после отравления фруктами гоблинов мало кто выживает.

Его голос тоже постарел, хотя над цирковыми и теми, кто путешествует по миру Колеса, время почти не властно — их всегда помнят молодыми. Дорого же Крису обошелся один наглый, любопытный мальчишка, решивший летать несмотря на рабское происхождение!

Мотылёк упрямо подался вперед и резко обнял Криса.

— Спасибо…

Он редко благодарил Криса, чаще возмущался его запретам и попыткам защитить.

Тот кашлянул, пытаясь отстраниться. Крис честно признался:

— Это не я. Это Фэй ходила за тобой и нашла.

Пустыня научила Мотылька многому. Например тому, что в любой момент можешь потерять все, не успев сказать самые важные слова в своей жизни. Он воспринимал Криса и его доброту как само собой разумеющееся, но он же ничем её не заслужил.

Мотылёк упрямо повторился:

— Спасибо за все. За добро, за веру, за тепло, за помощь, за то, что спасал, не щадя себя, за то, что учил, за то, что был рядом… За то, что стал семьей, а я и не понял, не замечал, не дарил тепло в ответ. За твою любовь — спасибо!

Ладонь Криса неуверенно легла на голову Мотылька и погладила его. И Мотылёк знал — Крис гладил именно его, а не его волосы и его удачу.

— Ну что ты, малыш, цирк же одна большая семья. Тут всегда стоят за каждого до конца. И пойду я — Фэй совсем с тобой замаялась, выхаживая тебя.

Мотылёк отстранился и сказал самое главное — то, что постоянно от него требовала Фэй и никогда Крис:

— Я твой, Крис.

Тот встал с кресла и качнул головой.

— Ты не мой. Ты давно отработал свою цену. Ты давно свободен, как любой цирковой тут у Папийонов.

Мотылёк снова произнес — ему было важно, чтобы Крис услышал его:

— Я твой. Я твой, пока не отработаю цену поезда. Ты его купил из-за меня. Я отработаю, Крис, я верну все до последней монетки. — И он поспешно добавил, пока помнил: — Я тут, кстати, новый номер придумал — вечером обсудим.

Крис замер в дверях. На лице его расцвела грустная улыбка. Он с какой-то отеческой гордостью сказал:

— Настоящий опилочный, что бы не говорили. Не надо возвращать деньги. Просто позаботься о Папийонах после меня.

— Я всегда буду заботиться о них, Крис. Я буду заботиться… Я слово даю! Я Папиойн, и цирк — моя жизнь. Я буду заботиться о цирке, несмотря ни на что.

«Несмотря на Граната» — он не стал добавлять. Он добьется от фейри послабления, в конце концов он отдает жизнь, так что может чуть-чуть покапризничать.

В комнату влетела Фэй, чуть не сбивая Криса с ног. Тот еле устоял и сам закрыл на ней дверь.

— Мотылёк! Ты пришел в себя!!! — почти кричала Фэй.

Она обняла парня, заваливая обратно на подушки. Кажется, она примчалась, сорвавшись с репетиции — на ней были теплое трико и гетры, и пахла она тальком для защиты рук и потом.

— Фэй…

— Больше так не делай! — строго сказала она Мотыльку. — Ты мой. Ты только МОЙ!

Мотылёк проглотил ставшую густой слюну и впервые ничего не ответил, даже когда обиженные кулачки стали снова и снова больно ударять его в грудь. Фэй была безумно сильна.

— Ты мой, ты только мой! Я никому тебя не отдам!!! Мы идем из Августа сразу в Имболк через ступицу Колеса года. Понял? Мы никогда не зайдем в Октябрь.

Она посмотрела на него заплаканными глазами и внезапно приказала:

— Скажи: «Я только твой!» Скажи, Джиоллейдх…

Мотылёк не хотел лгать, но губы сами сложились и привычно сказали:

— Я только твой…

Когда-то давно, когда он делал ей предложение руки и сердца, он глупо доверил ей своё истинное имя.

Фэй победно улыбнулась.

— Вот так-то, Мотылёк! Еще раз скажи!

— Я только твой, — шептали его губы, хотя разум этому противился.

— Мой?

— Я только твой…

Он не собирался лгать и говорил лишь то, что ему приказали.

Никогда до этого она не пользовалась своей властью над ним, и сейчас Мотыльку было и больно, и безумно противно от её поступка. Но фейри всегда такие.

Фэй, словно не замечая, что он изменился, подалась к его губам, иступлено целуя. Мотылёк ответил на ласки. Он глупо надеялся, что любовью сможет изменить свою Фэй…

Поезд месил каменную пустыню, въезжая в Август.

Уже через три дня Мотылёк возобновил свои репетиции, ставя новый номер. Он учил новую команду вольтижеров летать — Крис разрешил разнести на три фута ловиторку и трапецию, хотя Стен вопил, что это напрасные денежные траты на переделку крепежей и новые канаты. И на переучивание вольтижеров. Мотылек его не слушал — он ловитор, он главный в команде.

Фэй совсем распсиховалась в Августе, требуя отправиться в Имболк, хоть и обратно через опасные пески — авен-туро, способных провести безопасным путем через ступицу Колеса, не было. Видимо, Гранат не хотел так бездарно терять свою добычу. Мотылёк, поддерживаемый Стеном, проголосовал против дороги назад в Июнь. Он еще помнил, что жизни цирковых зависят от него и не хотел рисковать. Фэй обиделась и выставила Мотылька прочь из своей спальни. Он был готов к этому — забрал свои вещи и обосновался в одной из свободных комнат, по вечерам до изнеможения выкладываясь на тренировках, лишь бы не возвращаться в пустоту и одиночество.

Стен ходил гоголем — Мотылёк не раз замечал его возле своей бывшей спальни. Быть может, слухи, ходившие по цирку о том, что Фэй как и раньше утешалась в объятьях Стена, и не были ложью.

Мотылёк до безумия любил Фэй, и по ночам не мог сомкнуть глаз, потому что помнил только её… А она отказалась с ним разговаривать, не давая ему ни малейшего шанса на извинения. В конце концов в её срыве все же виноват он — Фэй просто боялась за него и перегибала палку, как все фейри.

Он летал, он тренировал, он выступал — в каждом дне Августа, когда удавалось найти зрителей.

Он смотрел в пустоту Сентября, когда поезд полз через Пустошь — когда-то тут жили люди, но потом они настолько ушли в себя, интересуясь только тем, что давали аналитические машины Беббиджа, связанные в общую сеть, что забыли о соседях, а те забыли о них. И огромный кусок мира вплоть до Мабона пропал, растворился в нигде.

Он репетировал с Фэй номер — Крис, словно в насмешку, поставил их вместе — двойной полет под куполом цирка на двух трапециях. Наверное, он надеялся, что совместные репетиции их помирят. Крис даже название придумал — «Мотылёк и его Фея». И художник внимательно следил за ними на репетициях, придумывая красивую афишу.

Он провожал глазами золотой и светлый Мабон, в котором им останавливать цирковой поезд было нельзя — хозяин Мабона лорд Алистер Голдберри терпеть не мог цирк, считая это плебейским искусством. И только старые цирковые знали причину ненависти лордов Голдберри к цирковым. Когда-то будущая леди Голдберри, а тогда еще молоденькая Бриджит сбежала с приезжим цирком за своей мечтой и любовью… За Крисом Папийоном. Её, конечно же, вернули домой, но когда цирк спустя долгие годы вновь проезжал через земли Мабона, уже немолодая Бри снова выбрала его, даря счастье на пару лет — потом лорды Голдберри предпочли забыть егоБри, что Крис им так и не смог простить. Они предпочли вычеркнуть его Бри из мира, чем смиряться с таким возмутительным поведением леди.

Цирковой поезд остановился в последней седьмице Сентября, сразу за Мабоном. Через пару улочек начинался Октябрь… Мотылёк со дня на день ждал прихода разгневанного Граната, но первым пришел лорд Креван. Он с явным удовольствием посмотрел представление от начала и до конца, даже сделав щедрое пожертвование, а потом приказал Крису привести Мотылька.

Фэй, разговаривавшая с Мотыльком только на манеже, молча последовала за ним — она не собиралась терять своё, хоть и строптивое, движимое имущество.

Креван, сидя в удобном кресле, поставленном на манеже, холодно улыбнулся Мотыльку, магией сдергивая платок с головы циркача. Это рыжий фейри ничуть не изменился, оставаясь все таким же наглым. Он повернулся к замершей, напоминавшей натянутую струну, которая вот-вот лопнет, Фэй и с явным удовольствием в голосе сказал:

— До чего же удивительный цвет волос, не находите, леди Фея?

Мотылёк склонился в легком поклоне — забывать о вежливости с фейри себе дороже. Он спросил, выпрямляясь:

— Лорд Лис, что вы от меня хотели? Не красотою же волос полюбоваться собрались? После представления это печальное зрелище, как правило.

Платок уже впитал пот, но волосы еще оставались мокрыми и грязными.

Креван криво улыбнулся, закидывая ногу на ногу:

— Что верно, то верно. Я пришел, потому что наступило мое время сделать ход в игре, где ставка — ты.

Мотылёк подавил все просящиеся на язык слова. Этого он не ожидал. Он уже считал себя рабом Граната.

Креван продолжил:

— Мое предложение — ты пойдешь в Самайн и станешь королем Джеком-фонарем Шестым. Тогда Гранат не сможет претендовать на тебя — короли вне наших игр.

Ожившая от появившейся надежды Фэй подалась вперед, вмешиваясь в разговор:

— И что вы хотите взамен, лорд Креван?

Её голос чуть ли не звенел от радости.

Креван устало ответил, словно представление и этот вечер утомили его:

— Право на Мотылька, конечно же.

Фэй нахмурилась, пытаясь обдумать предложение. Мотылька такое не устроило — он устал, что все играют его жизнью. Он холодно улыбнулся:

— Но вы только что сказали, что короли вне игр фейри.

Креван кивнул. Он постучал пальцами по подлокотнику кресла и все же ответил:

— Но не короли, пообещавшие служить мне даже став королем.

Мотылёк сглотнул и сказал главный аргумент в свою защиту:

— Мне кажется, что вряд ли Джек-фонарь Пятый легко согласится отдать мне корону.

Фэй спокойно предложила, сложив руки на груди:

— Ты вызовешь его на поединок и убьешь. — Из её уст это звучало, как какой-то пустяк. Безделица. Взять и убить. Пусть и не человека. — Это же совершенно понятно всем.

— Но не мне! Я не буду убивать, Фэй! — Мотылёк смотрел на ту, что любил, на ту, что считал своей и не узнавал её. Она стала холодной и отстраненной.

Она подошла к нему, встала на цыпочки и снова применила свою власть, четко говоря Мотыльку прямо в лицо:

— Ты пойдешь и убьешь короля, Мотылёк. А лорд Креван любезно нам подскажет, как это сделать.

Он цирковой! Он не драчун и не убийца тем более! Фэй не заставит его сделать это. Это же его Фэй, ласковая, щедрая и… беспринципная.

— Я не… Я не умею драться и учиться этому не собираюсь. Тебе это прекрасно известно.

Фэй прищурилась:

— Ты пойдешь и убьешь короля! А потом объявишь себя Джеком-фонарем Шестым, когда я тебе прикажу.

Креван вмешался, с улыбкой наблюдая за происходящим:

— А он послушается?

Фэй повернулась к нему и раскрыла свой секрет:

— Я знаю его истинное имя, так что да, он послушается.

Креван встал с кресла и подошел к ней, внимательно рассматривая. Мотыльку хотелось встать между ними, чтобы защитить свою маленькую, такую запутавшуюся фею.

— И что же вы хотите взамен, леди Фея?

— Мотылька, конечно же. Я была первой его хозяйкой, но я понимаю, что не могу его защитить от вас, лорд Креван. Я готова им поделиться — он строптив и не пойдет добровольно на убийство. Но мой приказ он выполнит и будет ваш, как вы того и хотите. Только, он будет половину года ваш, а половину мой.

— И, конечно же, никогда не покинет Самайн? — наклонился к Фэй Креван, всматриваясь в её глаза.

— Конечно. В вашу половину года. В вашу половину года он будет в Самайне, как вам угодно. Сами защищайте его от лорда Граната. В мою половину года он будет со мной. Он будет летать со мной.

Креван прищурился.

— Что ж… Это интересное предложение. Это стоит обдумать…

— У вас времени до вечера, иначе я сама его отправлю убивать короля.

Фейри довольно рассмеялся:

— Да вы игрок почище, чем Гранат!

— Я первой получила Мотылька, я не хочу его терять. Если вы принимаете мое условие, то скажите: как же убить короля? Как убить того, кого нельзя уже убить?

Креван усмехнулся:

— Я еще не сказал «да» нашему сотрудничеству.

Фэй выпрямилась, и Мотылёк видел, как дрожали её пальцы при этом — она отчаянно боялась:

— Так думайте быстрее. Или опыт от Имболка до Ламмаса вас ничему не научил?

— Что ж… Да, — твердо сказал Креван. — Я согласен. Полгода у вас, леди Фея, лучше, чем год у Граната. Но учтите — игра не закончится, пока Гранат не признает поражения, а с этим могут быть проблемы.

Фэй, глядя в упор, спросила:

— Так, как убить короля?

Лис самодовольно улыбнулся:

— Это же очевидно — затушить его свечу в голове-тыкве, леди Фея.

Она развернулась к Мотыльку… И тот лишь взмолился:

— Пожалуйста, не надо! Я не хо…

Она спокойно сказала:

— Меня не волнуют твои желания. Ты моя собственность, и ты пойдешь и убьешь короля! А потом объявишь себя Джеком-фонарем Шестым! И это МОЁ слово,Джиоллейдх . — Имя она прошептала Мотыльку в ухо так тихо, что Креван не расслышал.

У него не было выбора. Он пошел и убил короля. И надел на себя корону, заставляя обитателей Самайна от людей до нелюдей признавать его власть.