Глава четвертая Креван проигрывает ход

Песок… Коркой застывший на лице и руках, словно панцирь рака или неведомые доспехи. Просочившийся под одежды и неприятно царапавший сухую кожу. Набившийся в мягкие, с тонкой подошвой ботинки. Скрипевший на зубах и терзавший глаза, где давно высохли слезы. Его окружал сплошной песок, и что делать дальше, кроме как ждать тех, кто затеял с Мотыльком игру, он не знал. Он вообще не понимал, зачем он кому-то — простой, бедный цирковой раб, купленный в Имболке и умеющий только летать под куполом цирка. Кроме этого умения, у Мотылька ничего не было. Даже свободы.

Можно было остаться, сберегая силы и ждать помощи или смерти.

Можно было идти за поездом вслед по быстро исчезающей дороге, забирая с собой в вечность жизни близких ему людей.

Можно было пытаться заскочить на проносящиеся мимо поезда с горючкой из Июня и медленно тянущиеся фермерские поезда. Только перед ними тоже заметало дорогу, заставляя блуждать в песках или останавливаться.

Можно было до хрипа орать в быстро светлеющие небеса:

— Почему я⁈ Ну почему Я⁈

Он попробовал все. Даже пробрался как-то обратно на платформу с поцарапанной упрямыми песчинками надписью «Цирк братьев Папийон». Он тогда до одури смотрел, как мечутся и ругаются между собой его друзья. Он не мог убить их своим присутствием.

А потому он просто угрюмо брел, не разбирая дороги. Заставляя себя делать очередной шаг, представляя, что он снова на манеже… Он просто снова порвал мышцы в прыжке, неправильно сгруппировавшись, как бывало не раз, но несмотря на боль, на темноту перед глазами, несмотря на смерть цирковые никогда не позволяют себе показывать слабость. Они всегда заканчивают номер с улыбкой, падая от изнеможения только за форгангом, там, где зрители их не видят. Нельзя своей смертью портить зрителям праздник. Они приходят в цирк за чудом, его они и должны получить. Вот и он сейчас идет свои последние шаги до форганга. Он обязан улыбаться, он обязан дойти, потому что его номер еще не закончен. Он дойдет и только за форгангом упадет в протянутые руки друзей.

Шаг. Еще один. Упасть на колено, но встать, вскинув руку вверх, как на манеже, когда приветствуешь зрителей. И снова улыбка. Снова шаг. Снова и снова… А в голове уже несется новый план выступления. Если чуть разнести, скажем, на три фута, трапецию и ловиторку… Всего-то три фута… То у вольтижера будет более долгий полет. Встреча с ловитором произойдет позже… Правда, придется переучиваться… Быть может, удлинить трапецию и ловиторку… Но попытаться стоит…

— Зрители… Увидят… Полет…

Шаг. И снова шаг, потому что зрители должны увидеть новый полет братьев Папийон.

Силы давно закончились, и распахнулись занавеси вечности.

Он дошел до конца. И даже чуть дальше, потому что кто-то уверенно держал его жизнь в своих загребущих руках. Дождаться бы нового хозяина и понять, что ему нужно от Мотылька и его друзей.

Он упал, не в силах встать. Он опирался на локти, он заставлял себя, он орал, он рыдал… Но он не мог встать. Пустыня победила его. Он сдался какой-то жажде.

— Вставай, цирковой… Номер еще не окончен… Ты еще не дошел до форганга… Встава-а-ай!!!

Перед ним, перед его глазами, которые он не мог оторвать от золотистого тут песка, появились новенькие, щегольские ботинки с модными в этом году шнурками, а не крючками. Почему его победил песок⁈ Он же цирковой! Его должны были победить опилки. Все в цирке знают, что закончат жизнь на них. Опилки! Не песок!

— Помогите… — прохрипел Мотылёк ботинкам. Он поднял голову, теряя при этом равновесие и окончательно сдаваясь песку, распластываясь на нем, как дохлая лягушка. — По… мо… ги… те…

Он умолял кого-то исчезавшего в невообразимой дали так, что голова подошедшего к нему плавилась на солнечном свету, заставляя Мотылька щуриться.

— По… жа… луй… ста…

Он так низко пал, что готов был умолять о помощи.

Элегантный мужчина, одетый в вечерний костюм, подобные тем, что Мотылёк постоянно видел на выступлениях в зале и даже мечтал однажды прикупить себе, чтобы сводить Фэй куда-нибудь в ресторан, присел рядом в ним, опуская на раскаленный песок корзину с фруктами. Его голова пылала алым пламенем на фоне невыразительного неба. Оно тут было отвратительно лишено цвета. Ему больше по нраву было бесконечно-голубое небо Имболка, подарившее ему Фэй.

— По… мо… ги… те…

— И что же ты предложишь мне, Мотылёк?

Его глаза сияли хвойной живой зеленью, но сострадания в них не было. Лишь холод драгоценных камней. Мужчина поправил наползшие на лицо рыжие волосы, заправляя их за ухо. Какой-то ветер посмел коснуться его прически — за что и поплатился, тут же исчезая.

Мотылёк пытался понять, что от него хотят. Ему нечего было предложить этому франту, на которого не действовала окружающая жара. Цирковой честно признался:

— Я… У меня сейчас… нет… денег… Но Крис Па… Пийон… мой хозяин… щедро заплатит… за меня…

— Глупыш… — Рука в перчатке приподняла его за подбородок, чуть не ломая при этом шею Мотылька — тот так и лежал животом на песке. — Ты давно свободен. Ты давно отработал свой контракт, но тебе, глупышу, это не сказали. Ты не раб Папийонов. Только тебе это не сообщили.

Он отпустил голову Мотылька, и та рухнула в песок. Зубы клацнули, прикусывая сухой, как подошва ботинок, язык.

— Забавно… — продолжал размышлять фейри. — Даже самые близкие для тебя люди играют тобой, а ты им это позволяешь. Надо срочно учить тебя плохому.

Рука мужчины привычно, как в цирке, зарылась в волосы Мотылька, сейчас сальные, слипшиеся и обсыпанные песком.

— Какая грязная нынче удача… — Мужчина осторожно перевернул Мотылька на спину. — Вот так будет удобнее.

Рыжеволосый франт порылся в корзине, которую принес с собой. В его руке возник ароматный, сочный персик, пахший летом и мёдом. Мужчина щедро его протянул Мотыльку, который судорожно сглатывал голодную, густую слюну.

— Будешь? Это, быть может, лучшее, что ты можешь попробовать в своей жизни.

Еле выдавливая из сухого, спекшегося горла слова, Мотылёк прохрипел:

— Что… вы… хотите… от меня?

Его сухие губы треснули. Запахло кровью, и мужчина подался в сторону, кривясь.

— Тебя. Мне нужен ты, Мотылёк. Я хочу тебя защитить. Я хочу подарить тебе место, где не нужно бояться.

— Я… имущество… цирка «Папийон»… Я не могу… распоряжаться… своей судьбой…

Мужчина вздохнул и внезапно отступился.

— Значит, ты еще просто не дозрел. — сказал он и положил персик на грудь Мотыльку. — Что ж… Дозревай, мой златокудрый мальчик. Я подожду… У меня вечность в запасе.

Он пошел прочь, оставляя Мотылька захлебываться плачем без слёз.

Он продержался долго. Очень долго. Только сладкий бок персика так и манил его прохладными капельками воды, скатывающимися по его розовому пушку. Мотылёк проклял себя за слабость и все же впился зубами в персик, высасывая из него сочный нектар, самый сладкий на свете. Он хотел дойти до своих. Дойти, чтобы убедиться — с ними все в порядке, они добрались до Ламмаса.

Только сил персик не прибавил. Мотылёк усилием воли заставил себя привстать, но потом слабость одолела его, и он опять навзничь рухнул обратно. Мир темнел, несмотря на яркое солнце. Звуки стихали, и больше ничего на свете Мотыльку не хотелось. Он даже не мог вспомнить свои полеты… Кажется, за ним все же пришла смерть.

Укрывшийся от наглого неподчиняющегося фейри солнца под зонтом Гранат стоял на вершине бархана и посмотрел на довольного самим собой и своей выходкой Кревана. Тот с мрачной улыбкой наблюдал, как Мотылька ломают судороги от персика, выращенного гоблинами. Людям нельзя есть эти фрукты. Они только для фейри.

— И? Ты будешь его спасать? — спросил все же Гранат. — Он же сейчас умрет, и вся недолга. Зачем ты ему сунул фрукты гоблинов?

Креван ухмыльнулся, но снизошел до пояснения — нечасто этот динни ши Неблагого двора до такого опускался:

— Он мне нужен весь, абсолютно весь. Я хочу, чтобы он запомнил навсегда — именно я спас его, именно мне отныне принадлежит его жизнь. Он должен помнить свою смерть. Он должен знать, что его ждет в случае непослушания. Ты сам говорил, что он строптивый.

Гранат напомнил, чуть меняя положение зонта над головой, чтобы настырное солнце не так доставало своим жаром:

— Я говорил — ласковый…

Мотылёк на песке застонал, и Гранат вздохнул:

— Вот любишь ты мучить людей, причем совсем необоснованно. Посмотри на Папийона — он-то понял, что счастливый Мотылёк нужнее миру.

— Этот Папийон… — отмахнулся Креван. — Он всего лишь человек. И он не понимает, что умирающий отдаст больше сил, чем счастливый.

— Лис… Добротой можно добиться большего.

Гранат забрал корзинку с фруктами из рук Кревана и медленно направился вниз по бархану. Золотистый песок шуршал под ногами, грозясь устроить лавину. Гранату пришлось напоминать пустыне, кто тут главный: сразу замерло и солнце, и ветер стих, и песок замер.

— Куда ты собрался? — возмутился Креван. — Идет еще моя игра!

Гранат обернулся и приподнял в изумлении брови.

— Уверен? Не путай терпение со всепрощением. Первое свойственно фейри, второе — только людям.

Креван зло сказал:

— Еще идет мой ход! Не смей мне мешать!

Гранат прищелкнул пальцами и магией развернул в воздухе перед упрямым носом лиса договор, написанный на бумаге. Фейри по памяти сказал:

— Пять попыток выкрасть Мотылька. Тринадцать… Меня умилило число, да, Креван!.. Тринадцать попыток купить Мотылька у Папийона. Три разбойных нападения на Криса Папийона с целью заставить упрямого циркового отдать мальчишку. От последнего нападения в Лите Крис до сих пор не оправился, между прочим.

Мотылёк лишь бессильно застонал, только теперь понимая причину, заставившую Криса ехать через пустыню Июля.

— … Мне дальше перечислять? Зачарованная дорога, подкупленный штурман, фрукты из сада гоблинов…

Гранат стащил перчатку с руки и отщипнул виноградину от грозди, лежавшей в корзине. Сунув её в рот, он зажмурился от сладости, холодком растекающейся по языку, признавая:

— Как всегда — великолепно!

Креван скрипнул зубами.

— Ты хоть представляешь, во сколько мне обошлись эти фрукты?

Гранат улыбнулся, вновь отправляя в рот виноградины.

— Тем-то и вкуснее. И сейчас мой ход. Не путай терпение со всепрощением.

Он направился к лежащему на песке, умирающему Мотыльку. Гранат присел рядом с ним, не боясь запачкать дорогой вечерний костюм, воткнул зонт в песок и приподнял парня за плечи, опирая его себе на грудь. Он прошептал:

— Ну, здравствуй, слишком удачливый малыш… Хватит тебе бегать от меня. Съешь-ка фрукт… Что ты любишь? — Он насмешливо принялся гадать, перебирая фрукты в корзине: — Виноград или сочное яблоко? Персик или гранат? Последний настоятельно рекомендую.

Мужчина рассмеялся лишь ему понятной шутке.

Мотылёк молчал — он уже видел другой мир. Только сила фейри не пускала его туда.

— Вот уж нет… — хмыкнул фейри, словно читал его мысли. Он попытался сам засунуть в рот Мотыльку виноградину, но тот из последних сил сцепил зубы, словно болтался на трапеции. — Вот вредина-то!

В Мотылька против его желания хлынули внезапные силы. Он смог даже прошептать:

— И что вы хотите… взамен?

— Тебя, конечно, твою удачу, твою жизнь, — покладисто признался Гранат. — И жизни твоих цирковых, конечно.

Мотылёк попытался отползти в сторону, но фейри крепко удерживал его рукой за грудь.

Гранат возмутился:

— А-а-а! Я добрый, между прочим…

— Такая же… доброта… как у… лиса?

— Фу быть таким, Мотылёк. Креван хороший, но по-своему, по меркам Неблагого двора. Я же хорош сам по себе. Без тебя твои цирковые погибнут — топливо для того смешного холодного железа закончилось, вода на исходе. Скоро, если ты не вернешься, они погибнут. Ключ от их жизней в твоих руках. И моих, конечно. Выбирай.

— И чем же ты… отличаешься… от лиса?

Гранат прошептал ему в ухо, заставляя Мотылька отклоняться:

— Креван хотел убить тебя и пятьдесят твоих цирковых, чтобы заполучить тебя. Я же хочу спасти тебя и пятьдесят твоих цирковых, чтобы заполучить тебя. Разницу объяснять или сам поймешь? И, кстати, моя доброта вполне конечна — скоро я перестану отодвигать твою смерть, и ты погибнешь, забирая с собой в могилу весь цирк Папийон. Вряд ли Крис заслужил такой конец, как ты думаешь? Будь хорошим мальчиком, скушай ягодку.

— И я… буду твоим рабом?

Гранат поморщился.

— Зачем так грубо? Креван не лгал — ты не раб, ты отработал в цирке свой контракт… Скажем, ты станешь просто моим, но спасешь себя и жизни своих друзей.

Мотылёк знал, что сделки с фейри всегда опасны:

— А как я могу тебе поверить? Как я могу проверить, что они точно выживут, если я стану твоим? Тот тоже…

Гранат обиженно поджал губы. Он даже отодвинулся в сторону, роняя Мотылька в песок, чтобы показать всю глубину своего огорчения.

— Еще раз сравнишь меня и Кревана, и я уйду с концами. Я из Благого двора. Он — нет.

— Уходи…

Гранат напомнил:

— Меня тут пятьдесят жизней держат между прочим. Съешь ягодку…

Мотылёк, с трудом собираясь с мыслями, пробормотал:

— Я стану твоим только в Октябре. В Октябре первый цирк в Колесе года. Если Папийоны доберутся все живыми без потерь в Октябрьский цирк — я стану твоим.

Гранат скривился:

— Точно, ласковый и преданный малыш, как я и говорил… И обманутый! Договорились! Ты и твои цирковые без трудностей доберутся до Октября, взамен ты в Октябре станешь моим. А теперь открой рот, будь хорошим мальчиком.

— Хорошо… Я буду твоим рабом… — Мотылёк послушно выполнил его просьбу, позволяя наглым самоуверенным пальцам положить ему виноградину на язык, а потом что есть силы сжал зубы, кусая пальцы фейри. До крови, скрепившей их договор.

Гранат прошипел что-то нечленораздельное, терпя боль.

Виноградина взорвалась на языке Мотылька терпкой горечью — никто второй раз не вкушает сладость ягод гоблинов, второй раз они жалят и навсегда отвращают от себя. Его зубы разжались, и он потерял сознание.

Креван скривился, глядя, как Гранат продолжает сцеживать сок драгоценных ягод Мотыльку в рот.

— Ничего, Гранат. Клятвы ничего не значат у людей, а уж у фейри тем более. И следующий ход — мой!

Гранат, поправляя Мотыльку наползшие волосы на лицо, безмятежно улыбнулся:

— Попробуй. Я люблю играть точно так же, как ты убивать, о лучший рыцарь Неблагого двора!

— Увидимся! — попрощался Креван и пошел прочь, по щиколотку утопая в песке и ругаясь.

Гранат, медленно с наслаждением поедая ягоды, остался сидеть на песке — ему было интересно, придется ли она? Вернется ли она за ним или она безнадежна?

Она вернулась.

— Быстро отошел от него! — сказала Фэй, держа в руках револьвер. Её руки дрожали от боли — холодное железо не любит фейри. Ожоги от него ей придется залечивать слишком долго.

Гранат легко встал, аккуратно укладывая голову Мотылька на песок в тени своего зонтика.

— Ну, здравствуй, Фея. Забирай свое счастье и помни — в Октябре он станет моим.

— Значит, — сказала она напряженно, — мы никогда не заедем в Октябрь!

— А вот это совершенно невозможно! — улыбнулся Гранат. — Кстати, корзинка с фруктами тебе. Только не вздумай ими угощать людей — для них они яд.

Фэй лишь пнула корзину, рассыпая фрукты во все стороны. Гранат пожал плечами.

— Было бы предложено, Феечка. Было бы предложено. И, пожалуйста, больше не заставляй Мотылька кричать в ночи, что он только твой — отвратительно ТАК привязывать к себе людей.

— А ты привязываешь не отвратительно?

— Я заключаю сделку, досконально объясняя правила — разница очевидна. Ты же пыталась забрать его жизнь просто так.

Он пошел прочь, параллельно следам Кревана. Зонтик так и остался на песке, защищая Мотылька. Впрочем, простоял он недолго — Фэй разломала его и отбросила обломки в сторону.

— Он только МОЙ!.. — долго неслось над горячими песками Июля, заставляя Граната и Кревана зло улыбаться. Эта фея слишком слаба и себялюбива. Ей никогда не найти силы, чтобы отстоять то, что она считала своим. Мотылёк будет принадлежать кому-то из высших фейри или… никому!

Креван уже строил в голове свои планы на удачу мальчишки, которую боги, по глупому недосмотру, вложили в Мотылька.

Планы Граната уже давно выкристализовались, и отступать от них он не собирался.

Низко, гулко, до дрожи даже в сердце храбрых, ничего не боящихся, кроме Подати, фейри раздался небесный скрежет. Кто-то вновь добрался до Втулки Колеса года и пытался оживить умирающий мир. Гранат знал, что это не получится ни у кого иного. Только у него это и выйдет. Вся слава достанется лишь ему и новый мир тоже — для него одного.