Глава третья Путь лежит через пески Июля

Они тогда впервые решили добираться до Ламмаса не привычно противосолонь через льды зимы и осень, а сократить путь через исчезающий Июль, ведь от Литы до Первого августа, праздника урожая, всего один месяц пути. Поезда с горючкой легко же преодолевают этот путь через жару и пески, снуя как ткацкий челнок через Июль. И поезда фермеров легко преодолевают этот путь. Что может случиться с огромным свежепостроенным локомобилем, упрямо тащившим за собой всего две платформы? Горючку возят сразу на десяти, а то и больше, платформах-танках*, а уж про жадных фермеров вообще можно не говорить… Их поля с овощами или фруктами иногда казались бесконечными. Все цирковые с предвкушением ждали поездки: всего месяц, пусть и через пески, это не одиннадцать через все Колесо года. Это была ошибка.

(Танк* — с английского цистерна. Во время Первой Мировой настоящие танки так назвали в целях конспирации, а название «цистерна» взяло и прижилось.)

Крис закупил в Лите большое количество топлива, он сделал глобальные запасы еды и воды, он нанял хорошего местного штурмана, не раз пересекавшего Июль, и локомобиль с яркой надписью на корпусе «Летающие братья Папийон» отправился в дорогу через пески Июля, через жару, зной и заставляющую кашлять пыль. Тогда все в предвкушении готовились к выступлениям в Ламмасе. Мотылёк почти не вылезал с репетиционного манежа — в его голову пришла идея, как можно кардинально изменить полёты. Только прежде, чем предлагать кто-то Крису, надо все тщательно просчитать и отработать, чтобы не возникло ни малейшей ошибки.

Фэй, которую не радовал новый дом Папийонов, старательно изображала энтузиазм, но Мотылёк не мог не замечать, как за последний год у нее осунулось лицо и как всё чаще она пользовалась гримом, чтобы скрыть темные круги вокруг глаз. Надо будет показать её докторам, как только приедут в теплый Август.

Поезд из гремящего холодного железа и меди, не останавливаясь ни днем, ни ночью, упорно штурмовал пески.

Иногда уставший после репетиций Мотылёк забирался на самый верх жилой платформы и смотрел, как мимо него течет пустыня. Вопреки ожиданиям, она не была однообразной и застывшей. Она жила — текли куда-то по воле злого, обжигающего горло ветра пески, похожие на огромные волны, летели прочь шары перекати-поля, мерно шагали на горизонте старинные караваны, везущие пряности и шелка, возникали, как миражи, оазисы, полные жизни и смеха. Мотылёк хотел бы дать местной ребятне представления, но Крис был против — их ждал Ламмас. Не стоит размениваться на мелочи.

Через седьмицу пути потерялась дорога — её засыпало песками.

Через две смуглокожий, одетый в белоснежные многослойные одежды штурман, ориентирующийся по звездам, признался, что не знает, где они находятся. Он что-то шептал про злых духов дороги, ополчившихся на них. А еще через день он просто сбежал, и поющие ветра замели за ним следы. Поднялась песчаная буря, на десять дней заставляя прятаться цирковых в железном нутре жилой платформы. А когда закончилась буря, оказалось, что цистерна с огромным запасом дизеля прохудилась.

Становилось все жарче и невыносимее. Репетиции почти прекратились — все старались экономить силы. Только по вечерам и ночью поезд оживал и в нем вновь раздавались голоса и натужный смех.

Одометр в локомобиле показывал, что по количеству пройденных миль они уже давно добрались до Сентября, но, скорее, они просто нарезали круги, все глубже и глубже теряясь в бесконечной пустыне.

Однажды, проснувшись вечером, когда спа́ла чудовищная жара и поднялся холодный ветер, Мотылёк, лежа в кровати, не почувствовал движения. Оно въелось под кожу, оно впиталось в мышцы, оно проросло в кости, заставляя каждый шаг подстраивать под такты огромного сердца-топки локомобиля. И вот… Мотылёк его не чувствовал. Их поезд встал.

Он осторожно выскользнул из-под ног и рук Фэй — та вечно умудрялась во сне опутывать его собой, словно мифический зверь осьминог. Морей и океанов в мире Колеса уже давно не существовало. Ходили упорные слухи, что где-то далеко, у Края земли еще можно увидеть огромные валы сизой от холода воды. Мотылёк хотел бы когда-нибудь там побывать, но все вокруг смеялись и говорили, что это сказки.

Он укрыл голые, такие хрупкие плечи Фэй теплым одеялом — к вечеру жара всегда спадала, меняясь на жуткий холод. Он не хотел, чтобы она замерзла.

Мотылёк провел пальцем по её лицу, задевая чуть опухшие губы — Фей обожала поцелуи. Он до сих пор не верил, что такая девушка, как Фэй, красивая, одаренная, живая, выбрала его. Она что-то смешно пробормотала во сне, что-то вроде: «Ты мой…» — и он спешно потушил прикроватный свет, чтобы не мешать ей спать — одеться он мог и в темноте.

Он наощупь натянул на себя одежду: старые, кое-где откровенно драные штаны, теплый свитер и обязательный тут платок, скрывающий не только волосы, но и лицо. Мотылёк помчался из комнаты по полутемным коридорам: горючку предпочитали экономить, а иллюминаторы были задраены из-за вечной пыли — она умудрялась просачиваться через малейшие щели между корпусом и стеклами. Платформа дышала и жила по своим каким-то странным законам. Что-то где-то скрежетало, стучало, хлопало и мелко, надоедливо, как комар, звенело. Откуда-то доносился шорох, словно катались странные шары, которые никто так и не смог найти. По первости это пугало. Потом все привыкли. Металл остывал и стонал. Капала вода конденсата с труб, протянутых под потолком. Гудела привычно вентиляция. Её звуки стали обыденностью и на них Мотылёк уже не обращал внимания, а когда-то ведь он не мог под них заснуть, страдая бессонницей. Вспыхивала и гасла единственная лампочка на весь длинный коридор. Мотылёк мчался наружу по узким медным лестницам, перепрыгивая через три ступеньки, и плотно закрывая за собой все двери, особенно ту, что вела из жилой части на открытую часть платформы. Тут обнаружить Криса не удалось, и Мотылёк в лихом прыжке перелетел через защитные ограждения, приземляясь на крышу тендера, и понесся к кабине локомобиля.

Крис, схватившись за голову, стоял на носу локомобиля, опираясь локтями на высокие поручни. На небо высыпали звезды. Тут они были отчаянно высоки и недоступны. Луна недавно умерла, огни локомобиля погасли, и что-то рассмотреть в окружающей их первозданной тьме было невозможно. Сейчас свет давало только золото волос Мотылька, но Крис упорно смотрел куда-то вперед в черноту голодной пустыни.

Мотылёк осторожно подошел к нему, зовя:

— Крис?

— Что?

Тот с грацией циркового, которая не подвластна годам, развернулся к Мотыльку, смотря красными, раздраженными от вечной пыли глазами. Ветер играл краями его платка, которым он обвязал голову. Крис сильно постарел за эти десять лет. Волосы его поседели, на лицо набежали морщины, хотя он по-прежнему был силен, как бык, и гибок, как ива. Он до сих пор выступал, но уже на манеже, никогда не поднимаясь под купол. Он безумно любил цирк и всех цирковых, относясь к ним как к семье, а не как к купленным рабам, и сейчас ему, наверное, было безумно больно — он терял все, что ему было дорого и ничего с этим не мог поделать. Мотыльку вдруг стало бесконечно жалко этого сильного мужчину, за десяток лет ставшего ему самым родным существом, не считая Фэй.

— И какой у нас теперь план?

Крис честно ответил:

— Не знаю, малыш. Рация не работает. Магия отказывается помогать… Горючка почти закончилась, а мы у фейри на рогах, если не хуже… Если ты ждешь от меня ответа, то я не знаю, что тебе сказать. Честно, не знаю.

Мотылёк сглотнул и предложил то, что ему не позволят — он уже обсуждал это с Фэй, только промолчать он не мог:

— Может, стоит кому-то отправиться за помощью? Может… Штурман же не просто так сбежал. Я могу попробо…

За его спиной приземлилась, тоже прыгая с крыши локомобиля, Фэй:

— Мотылёк, даже не думай. А ты, Крис, молчи.

Вот-вот, тогда она так и сказала. Слово в слово.

Крис грустно улыбнулся:

— Фэй, хоть раз попытайся подумать о чем-то ином, нежели Мотылёк. Тейнд прошел, новая Подать — нескоро.

Та неожиданно зло подалась к нему и прошипела в лицо, напоминая разъярённую кошку:

— Я сказала — молчи!

Мотылёк стоял рядом с ними и ничего не понимал. Он никогда не видел Фэй настолько гневной. Вокруг неё даже воздух клубился мелкими вихрями, но она же человек! Это все просто из-за жары. Это миражи, которыми полнится знойный Июль.

— Пожалуйста! — Мотылёк постарался вклиниться между ними — и Крис, и Фэй, ему были очень дороги. — Не ссорьтесь. Надо что-то делать, надо искать выход, и искать его вместе.

Из кабины вышел Стен — оказывается, он долго там сидел в темноте, никем не замеченный, и прислушивался к разговору. Он, сплюнув в песок, холодно заметил:

— Выкинуть Мотылька, и вся недолга. Тогда и дорога найдется.

— Что? — Мотылёк резко развернулся к нему, оценивающе проходясь взглядом по его грузной фигуре. Стен давно не следил за собой, но он был по-прежнему силен и опасен. Папийон прищурился и ничего не сказал. Мотылёк его невзлюбил еще в первый день знакомства, когда тот ради шутки забросил его под самый купол цирка. — Ну-ка, повтори.

— И так слышал, — зло огрызнулся Стен. — Мне кажется, что хватит беречь душу нашего ангелочка. Пора бы ему осознать, что мы тут в сердце пустыни сидим из-за него!

— Причем тут я⁈ — искренне возмутился Мотылёк. Такого обвинения он не заслужил.

— Ни при чем, — отрезала Фэй и влезла между ними. — Мотылёк, уши закрой и иди отсюда! Я сама поговорю тут…

Он напомнил то, что Фэй упрямо игнорировала:

— Я не малыш! И я не ребенок. Мне двадцать два года. Я…

Все вокруг него рассмеялись, даже Стен закаркал в сухом смехе. Мотылёк скривился и повторил, наплевав на окружающий его хохот:

— Я не ребенок. Если есть что-то касающееся меня — я должен это знать.

Фэй развернулась к нему на носочках.

— Нет. И Крис, и Стен ничего не обязаны тебе рассказывать. Ты мой!

Стен за её спиной буркнул:

— Так расхлебывай тогда за ним! Иначе мы тут все сдохнем!

Крис грустно улыбнулся и, хлопнув Мотылька по спине, мягко направил в сторону жилой платформы:

— Иди уже. Тебе пора репетировать — парни, поди, заждались. Опаздывать — плохая примета. Мы сами все решим. — Для верности Крис его опять чуть подтолкнул в спину. Фэй действовала жестче — она скрутила Мотыльку правую руку за спину и потащила его прочь. Фэй была чертовски сильна и упряма.

— Я еще вернусь! — Она словно пригрозила братьям Папийон…

Всё летело наперекосяк, и как спасти цирк, никто не знал.

Лежа утром в кровати, прислушиваясь к ветру, который колотил песком в медный бок платформы, Мотылёк понимал только одно — все видят корень случившихся бед в нем. Только непонятно почему. Они что-то знают, но не говорят ему, боясь… Фэй? Боясь мелкую, тщедушную девушку, отчаянно напоминавшую мальчишку? Он Фэй не боялся. Он её любил.

«А, значит, мне и расхлебывать все», — он вздохнул и провел пальцем по еще разгоряченной после любви коже Фэй. Ему её будет очень не хватать. Только… Если она погибнет по его вине, он себя точно не простит.

Он натянул на себя белье и футболку с длинным рукавом. Фэй тут же приподнялась в постели, тонкая простынь сползла с неё, давая Мотыльку последний шанс полюбоваться на девушку. Он до безумия любил ей худую, почти мальчишечью фигуру с чуть сильнее, чем надо для девушки, развитыми плечами, с маленькой аккуратной грудью, с… Он сглотнул, запрещая себе думать больше.

— Ты куда собрался? — спросила Фэй.

— В уборную, — соврал Мотылёк, понимая, что иначе его не отпустят.

— А… Иди… И возвращайся скорее… — Она легла обратно в кровать, мирно прикрывая глаза. — Я буду ждать…

— Я быстро! — Он выскользнул в коридор — в репетиционном зале он еще ночью оставил запасную одежду и небольшую фляжку с водой. Он даже едой разжился на всякий случай. Вряд ли этот запас спасет его в пустыне, но от него всего-то требовалось уйти отсюда, чтобы поезд смог продолжить свое движение уже без него. Хотя он отчаянно надеялся, что сможет выжить и привести помощь, спасая всех.

Стоило ему отойти от поезда ярдов на пятьдесят, не больше, как за спиной раздался низкий, до нутра пробирающий гудок тифона — Мотылёк даже развернулся, надеясь, что это зовут его. Но нет… Просто державший под парами локомобиль Чарли обнаружил, что ветер сдул песок, обнажая полотно дороги. И через пару минут, подавая длинный предупреждающий свист, локомобиль двинулся в путь.

Мотылёк сглотнул — они не заметили его отсутствия, и это хорошо. Он провожал взглядом медленно набирающий ход локомобиль, а потом… Потом с жилой платформы на тендер прыгнула грузная фигура, и ветер донес отборную брань Криса. Он ворвался в кабину с криком, который был слышен даже Мотыльку:

— Кто разрешил⁈ Мотылька нет!!!

Он поспешил убраться как можно дальше.

Они его искали три дня. Три грешных дня они стояли на дороге и никуда не двигались. И днем, и ночью, каждый час, будя страдающего от жажды Мотылька, раздавался раздиравший душу сигнальный гудок.

По утрам и вечерам, когда солнце было не столь беспощадным, и Крис, и Фэй, и многие другие цирковые ходили по пустыне, истошно крича. Мотыльку приходилось закрывать уши ладонями, чтобы не слышать их крики. Он уже проверил — при приближении к поезду ветер начинал заметать дорогу. Если он хочет, чтобы они жили, он должен остаться тут, в пустыне. Кто и почему так решил, Мотылёк не знал, ему оставалось лишь принять правила чужой игры. Только это было очень сложно. Он отчаянно хотел жить — его словно кто-то подталкивал под локоть: вернись, все можно решить другим путем. И он один раз как-то не выдержал, поддался голосу и подошел ближе к поезду, потому что заметил Криса и Фэй, стоявших на локомобиле у кабины…

— Это твоя вина! — Фэй, не замечая Мотылька, ткнула пальцем в резко постаревшего Криса.

— Фэй, прекрати! Ты знаешь, что мне этот мальчишка дорог с того самого дня, как белея вцепился своими дрожащими руками в трапецию и молчал, пока его поднимали под купол цирка! Он мне дорог с того момента, как он понял, что мы летаем, а не показываем трюки на трапеции и ловиторке. Я люблю его, Фэй, неужели ты думаешь, что этот чертов поезд из холодного железа и меди я купил ради будущих поколений Папийонов⁈ Я купил его ради Мотылька, чтобы зло не могло до него добраться! Он мне как сын!

Фэй пнула поручень и буквально прорычала:

— И все равно ты отпустил его!

Он строго посмотрел на неё. В его взгляде легко читались тоска и боль.

— Фэй, мне напомнить, сколько раз ТЫ пыталась завладеть им? Мне напомнить, сколько раз я вытаскивал его из твоей постели, когда тебеказалось , что Тейнд слишком близко⁈

Фэй снова обиделась на незнакомое Мотыльку слово:

— Я с ним не ради Тейнда!

Крис ткнул в сторону ночной пустыни.

— Так иди и докажи ему, что ты с ним не ради Тейнда! Иди и защити свое, Фэй.

Она обняла себя руками и сдалась, его маленькая и такая непонятная девочка.

— Я не могу… Я не могу тягаться с ними…

— Что? — Крис не выдержал и выругался: — Да трам же тарам… От сердца… Или, скорее, горящей задницы отлегло, Фэй, что Тейнд прошел, и удача мальчишки тебе больше не нужна, да? Так… Тейнд — это то, что привычно повторяется. В том-то и вся прелесть Тейнда. — Он пошел в кабину локомобиля и что есть силы дернул за рычаг — пустыню вновь огласил истошный свист стравливаемого пара. — Он повторяется каждые семь лет! Каждые семь лет вы платите Подать!

Фэй пристыжено пошла прочь — по трапу на жилую платформу, и Мотылёк вздрогнул, понимая, как же ей все это время было больно из-за него. Вокруг его Фэй было холодное железо, а оно беспощадно к фейри. Его Фэй — фея, только бескрылая. Он пнул песок, и оттуда от удара вылетела старая помятая масляная лампа. Мотылёк вновь пнул с досады уже её — она улетела прочь, зарываясь в пески на века. Ифрит, ругаясь на всех людей подряд, пообещал сам себе, что проклянет освободившего его из лампы просто потому, что может. Мотылёк пошел прочь, жалея, что все это время дарил так мало любви тем, кто его окружает. Оказывается, он и половины правды не знал о Крисе и Фэй. О Крисе, купившем огромный дорогущий поезд только ради него, простого мальчишки, не помнящего даже своего родства…

Утром поезд все же тронулся в путь, и Мотылёк вдохнул обжигающе горячий воздух гораздо свободнее — теперь можно было не метаться от поезда и обратно в пустыню, теперь можно было не бояться, что струсит и заорет, привлекая к себе внимание.