Глава вторая Фейри спорят на жизнь Мотылька

Джи приходил на манеж первым, а уходил последним — чтобы не мешать репетировать другим. И нет, его не укачивало, но стоило Стену поднять его первый раз на трапеции, как мальчишка тут же усомнился, что хочет летать. Это было страшно. Ярко освещенный тренировочный манеж стал совсем крошечным под его ногами, а цирковые, наблюдавшие за ним, мелкими, как куклы в театре, с такими же грубо намалеванными лицами, показывающими саму суть. Стен почему-то напоминал перепуганному Джи злого Арлекина, таинственная Фэй превратилась в Коломбину, остальные стали грубыми масками, за которыми непонятно что скрывалось. Криса Джи не видел.

Стен поднимал трапецию выше и выше, под самый купол, а Фэй смеялась и подначивала его, крича: «Выше! Еще выше!! Под самый купол!!!» Ей было смешно, а у Джи даже пальцы вспотели от страха. Сердце забыло, как биться в тесной клетке груди. Джи сильнее цеплялся пальцами в такую ненадежную трапецию, под которой была бездна, зовущая к себе, но о пощаде не просил, и даже принялся раскачиваться, как от него требовали с манежа, хотя перед глазами все плыло и двоилось.

Это уже потом он узнал от Криса — полетчики не работают на такой высоте. Это потом он выяснил — на выступлениях, когда зал погружен в темноту, страх высоты исчезает, и остается только полет. Это потом он вспомнил про защитную сетку, которую в первый его раз не натянули. Это потом он понял, что и Стен, и Фэй любят злые шутки. Хотя ладная, худенькая девчонка с короткими черными, как смоль, волосами и улыбкой на пол-лица ему безумно нравилась, даже несмотря на злые шутки. При виде нее становилось жарко в груди и тесно в штанах.

Тогда, буквально сползая с ужасно качающейся трапеции, опущенной из-под купола цирка, Джи без сил опустился в опилки, которыми был засыпан манеж. Он с ужасом понял одно — полетчиком ему не быть. Его руки дрожали, а ног он почти не чувствовал. Они были как желе и оказались не способны его удержать. Он должен был сделать стремительный лихой кульбит, завершая свое первое представление, а вместо этого лежал и судорожно дышал в пропахшие потом и древесной свежестью опилки.

Крис перепрыгнул через барьер и скомандовал, пройдя мимо Джи:

— А теперь шутки в сторону — живо натягивать сетку и мостик.

Все без пререканий и лишних слов бросились выполнять его распоряжения. Даже Стен не стал острить и возмущаться. Даже Фэй легко и непринужденно принялась тянуть веревки наравне со всеми.

Джи, так и валявшегося в опилках, никто не замечал. Даже Крис. Это было хуже, чем крики его старого хозяина и удары трости по спине, заставляющие мальчишку через боль и слезы выполнять пугающие трюки. Игнорирование означало одно — закончится тренировка и его вновь продадут кому-то, где ему никогда не выходить на манеж и не летать под куполом цирка. Страх лишил его мечты.

Молчать и не напоминать о себе было правильнее. Так удар будет менее болезненным, но Джи так не мог.

— А что будет, если у меня не получится летать? — все же спросил он.

Джи медленно, тщательно просчитывая, как старик, каждое движение сел и старательно оперся на выпрямленные руки, чтобы не упасть обратно в опилки. Ответ было страшно услышать, но не знать своей участи хуже в разы.

Стен, разминаясь, пожал плечами и буркнул:

— Впарим каким-нибудь дуракам — у них будешь отрабатывать свою стоимость.

Джи сглотнул. Он так и знал.

Фэй опустилась на корточки рядом с ним и опять поправила платок на его голове, пряча золотые локоны. Локоны, которые лишили его свободы и надежды на счастливую жизнь. Зря матушка назвала его Джиоллейдхом, что значит «золото».

Фэй, словно не она вместе со Стеном смеялась над глупым мальчишкой, откровенно трусящим под куполом цирка, мягко сказала:

— Да не дрейфь, еще привыкнешь к высоте. Это при свете дня страшно, когда все видно, а в темноте рождается магия полета…

Джи заставил себя выпрямиться:

— А если не привыкну?

Ему было отчаянно страшно. Крис бросил на его косой взгляд и вмешался, успокаивая Джи:

— Никто никого продавать не будет. Не сможешь летать — будешь отвечать за безопасность. Так что встал, руки в ноги, и вперед! Фэй, покажи ему все виды узлов и познакомь с лебедками. Стен, кончай валять дурака — помогай натягивать сетку! Гарри, Билл, где лестница⁈

Джи заставил себя встать.

Фэй, поднимаясь на ноги в кувырке, стукнула его по плечу и пообещала:

— Не бойся, я тебя всему научу. Ты отныне мой ученик. Ведь ты мой, златокудрый ты мальчишка?

И Джи, сглотнув, подтвердил:

— Да, Фэй, я твой.

Только почему-то в горле жутко пересохло и сердце пустилось вскачь. Фэй стянула с головы Джи платок и с удовольствием взъерошила его короткие волосы:

— Точно, ты мой!.. — Она озорно подмигнула ему. — Пошли, а то Крис нас съест и скажет, что так и было! Кстати, тебе нужно имя! Я нарекаю тебя Мотыльком! Вот! Слышал, Крис? Дурнушка теперь Мотылёк. И он только МОЙ!

* * *

Гранат, конечно, лгал. Нигде не было предначертано, что судьба Мотылька должна быть связана с фейри. Просто так… получилось. Просто Мотылёк оказался очень красивым и очень одаренным, а еще связался совсем не с той компанией, отсюда и все его беды. Не стоило его вызывающе называть Золотом.

Гранат окинул взглядом нового Мотылька — худой, высокий, наверняка, гибкий, как и раньше. А ведь нагло когда-то в глаза лгал, что никогда больше не сможет стать худым и легким на подъем. Лгал, что никогда больше не сможет летать — сил, якобы, не хватит поднять такой вес. Гранат довольно улыбнулся — то, каким сейчас стал Мотылёк, ему все равно нравилось, и отказываться от этого красивого, одаренного человеческого дитя он не будет — только не сейчас. Подать, которую надо платить каждые семь лет, так и висела над Гранатом и всеми фейри. Единственное, что портило Мотылька, это была лысина — так и хотелось чем-нибудь прикрыть, чтобы не мерз…

— Волосы верни, пожалуйста!

Мотылёк качнул головой и веско сказал, доказывая, что молодость можно легко с себя скинуть, а вот груз прожитых лет и опыт не исчезает вместе с морщинами:

— Не приказывай. Власти надо мной у тебя по-прежнему нет.

Гранат со вселенской скорбью в голосе произнес:

— Но я же сказал: «Пожалуйста!»

Словно это вежливое слово, нечасто произносимое фейри, привыкшими чувствовать себя хозяевами жизни, могло что-то изменить.

— И все равно не работает, — жестко отрезал Мотылёк.

Гранат вздохнул так жалостливо, что даже форганг заколыхался:

— А ведь такой красивый воспитанный мальчик был… Я же помню твой дебют в цирке. Вы тогда приехали на Ярмарку Самайна выступать. Тебе было шестнадцать. Нет, — тут же поправился Гранат: — Пятнадцать лет, и ты был в дикой опасности. Ты тогда парил над ареной…

Мотылёк скривился и поправил:

— Манежем, когда уже запомнишь, и опасность мне грозила только от тебя.

— И Кревана. И…

Мотылёк глухо сказал:

— Не смей называть это имя!

— Не буду, — покладисто согласился Гранат — он не любил конкурентов.

Он на миг прикрыл глаза, вспоминая, как это было…

Огромный цирк, набитый зрителями, как банка сардинами. Как же, братья Папийон выступали в Самайне! Воняло людьми, по́том, предвкушением и едой, попкорном и жаждой обмануться, благородными духами и холодным железом. Публика собралась разношерстная — от рабочих с пятнами въевшейся грязи в тела и простые грубые блузы на галёрке, до изысканных леди в шелках и бархате, сидевших в первых рядах и ложах. От гоблинов, кучками набившихся в кресла, до высоких трау, усаженных в проходах, чтобы не мешали другим зрителям. От хобгоблинов и лепреконов до дуллахана, где-то забывшего своего верного коня.

Они тогда с Креваном скучали в королевской ложе — Креван был в хороших отношениях с Джеком-фонарем Пятым. Только даже дружба с королем не защищает от скуки.

В цирке всё было как всегда. Надоедливая музыка, глупые шутки клоунов, потекший грим на лицах циркачей, устаревшие выступления — люди не в состоянии придумать что-то новое. Гранат уже собирался уходить прочь — даже Папийоны его не волновали, он видел их не раз в других цирках. И тут некстати погас свет. И вместо дешевого, дрянного оркестра запело море — громко, сильно, ритмом совпадая с боем внезапно ожившего сердца фейри. И над манежем сомкнулась морская гладь, а высоко на мостиках оказались они — братья Папийон в облегающих серебристых трико — яркие, юркие рыбки, плавающие в океане. И родилось невозможное.

Мотылька Гранат заметил сразу — и даже не из-за золота волос, слишком выбивающегося среди антрацитовой смоли Папийонов, а из-за чуда, которое он порождал — он, как верткая рыбка, «плавал» в воде, иногда замирая и… паря. Гранат мог поклясться на свое сердце — этот Мотылёк, действительно, летал! Он не прыгал с трапеции на трапецию, а потом в ловкие сильные руки ловитора. Он парил в воздухе сам по себе, даря вместе со своими глупыми сальто, пируэтами и стреддлами чудо.

— Этот Мотылёк — мой! — опередил Граната рыжий, как все фейри-лисы плутоватый Креван, слишком любивший людей — в его землях было весьма обширное человеческое кладбище. Он собирал людей не для Подати. Ему просто нравилось повелевать чужими судьбами.

— Размечтался, — прорычал Гранат, возвращаясь обратно в кресло. — Мотылёк пока ничей, а будет — моим!

Креван, обмахиваясь веером, хитро посмотрел на собрата фейри своими зелеными, слишком ярко загоревшимися от предвкушения глазами и напомнил очевидное:

— Я первый сказал.

Это было непреложно. Право фейри на выбор человека никто никогда не оспаривал. Но Гранат не позволит сгноить это золотоволосое чудо в родовых землях Кревана! Только не это. Мальчишка только его! Он первым разглядел это чудо.

Гранат заставил себя успокоиться и думать. Он уже сосредоточенно произнес:

— Сказать — не значит сделать. И уж тем более не значит — обладать. Это совсем не синонимы даже в устах одного из лучших фейри Неблагого двора, уж тебе ли не знать, Креван. И прежде, чем мы попытаемся разрушить нашу замечательную дружбу, предлагаю игру. Ход за ходом, чтобы не мешать друг другу и не рушить планы. Так и быть, твой ход первый. Попытайся поймать этого Мотылька. Одна попытка, один ход. Потом ход переходит мне. И так, пока кому-то из нас не повезет.

Креван расхохотался.

— Тебе этот Мотылёк не достанется. Но, так и быть, я согласен на игру. И мой ход… — Он бросил взгляд на арену, где Папийоны принимали заслуженные аплодисменты. — … будет хорошо продуман, раз ты так боишься, что этот Мотылёк строптив.

Гранат поправил его:

— Не строптив — у него ласковое сердце. Он неуловим — так вернее. И удачи тебе, Креван!

Он поспешил прочь из ложи — ему следовало собрать побольше сведений об этом мальчишке, чтобы хорошо продумать свой ход. Креван Мотылька не получит! Ни за что…

А Мотылёк с гордо выпрямленной спиной зашел за форганг и… Тут же рухнул — ноги его не держали. Стен хохотнул и обогнул его. Гарри промчался мимо, словно он пустое место. Мотылёк знал — он должен встать сам, но сил пока не было. Он полностью выложился на манеже.

Крис подошел к нему и протянул руку, помогая подняться:

— Ты молодец — я смотрел, как ты выступал. Для первого раза хорошо. Но только между нами — тройное сальто ты запорол.

Мотылёк, схватившись за его руку, встал на ватных ногах:

— Прости, Крис, подобное больше не повторится… Я… Я…

Сзади налетела на него Фэй, тут же набрасывая на его голову платок и целуя куда-то в ухо. Она громко проорала, чтобы перекричать оркестр, заигравший какой-то бравурный марш:

— Умничка!

Фэй вцепилась в его руку и потянула прочь, по-прежнему крича:

— Крис, прекращай читать нотации — ему надо отдохнуть и прийти в себя.

Крис кивнул:

— Вот именно, Фэй. Отдохнуть!

— Да-да-да…

Фэй потащила безвольного, уставшего, пропотевшего Мотылька за собой… Тот вечер навсегда врезался в память Мотылька. Он никогда больше не ощущал себя настолько свободным, отчаянно решительным и счастливым. Дурнем он тогда был, причем весьма отменным.

Они сидели на ступеньках вагончика Фэй, укрывшись пледами. В Самайне всегда было прохладно для теплолюбивого Мотылька. Черное небо раскинуло над ними звездные крылья, и обещало, что теперь весь мир будет у их ног. Они пили какую-то терпкую дрянь прямо из бутылки и глупо смеялись над совсем несмешными шутками. Наверное, это было приворотное зелье, а он и не понял. В Самайне тогда этой дряни было много, она продавалась на каждом шагу. Откуда-то привычно несло звериным духом, терпким ароматом полыни, дымом, остывающей после теплого дня пылью.

Мир кружился и орал криками счастья вместе с Мотыльком. Он взрывался смехом и неожиданными аплодисментами. Он дышал осенью и опасностью, но отчаянно храбрый Мотылёк этого не понимал, и потому он поцеловал её. Нагло. В губы. Сам был поражен своей смелостью. Она ответила ему слишком умело, только тогда он это не заметил.

Он целовал и целовал, а она, слишком часто отстраняясь, шептала, запуская руки в его волосы:

— Ты же мой?

И он, с трудом отрываясь от её терпких уст, привычно отвечал:

— Твой… Только твой…

Он навсегда запомнил её вкус — горечь полыни и ложь тимьяна. Капли любви тогда в Фэй не было.

Она все же встала, шатаясь на ступеньках, и потянула его за собой в темноту вагончика, обещая чуть больше, чем мог надеяться Мотылёк.

Все испортил Крис, возникший словно из ниоткуда. Он схватил Мотылька за ухо и потащил его за собой прочь — в свой вагончик. Мотылёк с самого первого дня у Папийонов жил у него.

И три последующих года у Мотылька и Фэй ничего, кроме поцелуев, не было — Крис бдел хуже озабоченной мамаши-наседки. Только в Йоль, когда Мотылёк, не помнящий дату своего рождения, добавлял себе новый год жизни, Крис впервые не прервал их поцелуи с Фэй. И даже не возражал, когда слишком гордый собой Мотылёк собрал свои вещи и демонстративно потащил их к Фэй.

Лишь позднее Крис сказал:

— Не пожалей. Некоторые поступки слишком опасны для нас.

— Я… Я… Я все понимаю! — вскинулся глупый восемнадцатилетий Мотылёк, еще ничего не понимающий в жизни, но с упрямством барана запрещавший кому-либо лезть к нему и указывать на ошибки. — Я замуж её позвал.

— И она отказала, — добавил Крис до отвращения нелицеприятно.

Мотылёк признался, хоть и было больно:

— У меня пока нет денег на свадьбу. Вот отработаю свою цену, тогда и…

— Не пожалей, — снова повторил Крис.

Мотылёк не жалел. В долгом путешествии от Самайна до Литы, взрослея и все больше и больше узнавая гибкую, податливую и зло-ехидную Фэй, щедрую на любовь, он ни о чем не жалел.

Он рос, он становился сильнее, ответственнее, Крис даже сделал его ловитором, тем, кто главный в команде, потому что только ловитор может исправить ошибки вольтижеров, вовремя корректируя их полет.

Он рос, он становился счастливее и влюбленнее. И мир вокруг него расцветал.

На Папийонов обрушилась дикая слава. И наконец-то пришли деньги. Очень большие. Крис смог осуществить свою мечту, о которой он не раз разговаривал со Стеном, тут же поднимавшим его на смех. Он купил большой локомобиль и к нему небольшой поезд из платформ. В одной был большой жилой комплекс, на другой платформе располагался огромный манеж для выступлений, а в глубине платформы — репетиционные залы. Они больше не были привязаны к циркам, они могли давать представления в любой день замершего Колеса года.

Крис выкупал и выкупал новых артистов — не только акробатов, но и начинающих клоунов, фокусников и даже дрессировщиков.

Они уже были не просто полетчиками Папийон — они стали цирком Папийон.

Мотылёк был счастлив как никогда в жизни. Его немного смущало лишь одно — в цирке стало хорошей приметой перед выходом на манеж на удачу потрепать его золотую шевелюру, а то и дернуть за косицу — этот обычай ввела Фэй. Впрочем, одна шутка Криса: «Мотылёк у нас щедрый, и никогда не скупится поделиться своей удачей!» — примирила его с этим странным обычаем.

А потом пришел Креван и все испортил.