Глава четырнадцатая Приходит Зеленый туман

Она сидела в парке, откинувшись на спинку скамейки. В руках у неё был пакетик с жареными каштанами — Самайн самое время для них.

Она жмурилась от яркого солнца, пробивавшегося через золотую крону кленов, и не знала, что делать с изменениями в Мотыльке. Такой Мотылёк её пугал. Такой Мотылёк вряд ли когда-нибудь захочет орать в небеса по её просьбе: «Я твой!».

Такой Мотылёк точно не легок на подъем. Такой Мотылёк не потащит тебя с улыбкой на пол-лица куда-то на карусели. Он будет досконально рассматривать аттракционы, выбирая наиболее безопасный. Такой Мотылёк не рванет за круассанами в пять утра лишь потому, что ей захотелось. Такой Мотылёк не будет кружить её в небесах и орать миру о своей любви. Возможно, у нового Мотылька есть новые достоинства, но… Он не пройдет, дурачась на руках по лестнице, просто потому что у него хорошее настроение. Он не будет делать кульбиты на улице просто так. И не сорвется вместе с ней куда-нибудь на речку, купаться в ледяной воде нагишом, чтобы потом греться друг о друга, даря свою любовь. Да и… Представить его нагим Фэй не могла. Это тоже самое, что представить без одежд Кревана, может, даже хуже… Даже Граната можно представить в своей постели, но не Мотылька… Этот Мотылёк был тяжел, солиден, он врос в землю, забывая о небесах. Все безумства этого Мотылька остались в далеком прошлом. Прошлом, которое она пропустила. Быть может, зря. Не пропусти она его, быть может, сейчас они бы все же были вместе, и она могла бы его целовать, как целовала на ступеньках дворца.

Мотылёк пришел ровно в шесть. Её Мотылёк примчался бы раньше не в силах выносить разлуку. Он принес букет цветов, и при свете солнца изменения в нем были еще ужаснее.

Он улыбнулся.

— Прогуляемся до цирка пешком или?

— На пароцикле! — Она легко вскочила. Если он будет сидеть, как пассажир, то она не будет видеть его откровенную старость. — Я договорилась с гаражом — они обещали к шести уже держать котел нагретым. Не хочу заставлять Криса ждать твоего возвращения в мир живых еще дольше.

— Да… Главное, чтобы двойной удар восставших из мертвых не оказался роковым… — прошептал Мотылёк спине Фэй — она уже умчалась прочь из парка за своим железным конем.

* * *

Начинались робкие осенние сиреневые сумерки, солнце медленно садилось за холмы, и ветер засыпал в кронах деревьев — у подножия Сонных холмов все было засажено терновником и ивами. Улицы, наоборот, проснулись — на них высыпали прогуливающиеся парочки и гости из других лун Осени, ищущие приключений и незабываемых впечатлений.

Фэй припарковалась перед служебным входом в цирк, и охрана дар речи потеряла при виде стягивающего с кожаный шлем Мотылька, а потом их добила Фэй, небрежно бросившая шлем и гогглы в багажник пароцикла.

Один из охранников, полноватый, низкорослый Стив только и выдавил из себя:

— Мило-о-орд! Вы вернулись! А эти-то… А эти-то… А эти-то зеленое представление* завтра объявили! Представляете — зеленое! А я ж говорил…

(Зеленое представление или зелёнка — последнее, закрывающее гастроли выступление, в котором разрешено отступление от программы на шутки циркачей друг над другом, это аналог капустника в театре)

Мотылёк пожал его руку.

— Привет, Стив. Я вернулся, только я теперь не Джек, а обратно Мотылёк и простой страж.

Он кивком поздоровался с остальными охранниками, чьих имен не помнил.

— Дык… — Стив оглядел раздавшуюся в плечах и не только там фигуру Мотылька и кивнул. — Ясен пень, что на верхотуру вы теперь не полезете… Не солидно, — добавил он, утешая Мотылька.

Фэй прищурила глаза и просто прошла мимо них.

Мотылёк хлопнул на прощание по плечу Стива и помчался за Фэй, пусть и выглядело это тоже… несолидно.

Стив крикнул ему в спину:

— Папийоны на втором этаже на репетиционном манеже!

В цирке ничего не изменилось — те же запахи животных, краски, опилок, пота… Те же цирковые, обязательно останавливающиеся и обнимающие в произвольном порядке Фэй и Мотылька. То же ощущение родного дома, когда долго-долго странствовал, и вот вернулся домой, где ждут свои — братья, сестры и он… Отец.

Крис, снизу наблюдавший за крутившими сальто на трапеции девочками (три года назад Мотылёк помог выкупить двух силки, пропадавших в рабстве у путешественников-торговцев), лишь вздрогнул и удивленно протер глаза. А потом Мотылёк сам обнял его и прислонился лбом к его лбу, шепча:

— Я вернулся. И я жив — прости, что причинил столько боли своей выходкой.

Крис рукой взлохматил его волосы.

— К черту извинения! Ты жив — это главное!

Фэй неуверенно стояла у входа на манеж и не знала, стоит ли делать шаг. Из её знакомых на манеже был только Стен и Крис. Остальных полетчиков она не знала.

Время — странная величина в мире, где Колесо года остановилось. Кто-то проживает обычную жизнь: рождение, молодость, взросление, старение, смерть, а кто-то замирает в одной поре. И дело даже не в тебе самом, а в окружающих. Живущие оседло, в одном дне Колеса года, знают, что человек должен расти и стареть… И потому все строго следят за своими соседями — никто не должен выбиваться, каждый должен меняться. Потому и оседлые меняются и стареют. Не умирают — каждый боится смерти, все знают — сейчас ты допустишь смерть соседа, а завтра окружающие вспомнят, что и тебе пора из этого мира. И потому здесь быстро вырастают из колыбели — чужие дети всегда быстро растут, так что не спрячешь свое дитя от соседей — махом вылезет из колыбели и тут же выйдет на работу… А вот пора зрелости тут долгая.

Путешествующие изо дня в день не зависят от окружающих — цирк приезжает раз в полгода, а то и реже, тут помнят артистов молодыми и сильными. Путешественники не стареют и подчас не взрослеют — им это не нужно, их все помнят молодыми.

Вот и Стен совсем не изменился — он был все таким же тридцатилетним и упертым.

А Крис… Он был таким, как его когда-то впервые увидел у форганга Мотылёк. Старость, настигшая его в пустыне, отступила. Фэй обижено поджала губы — значит, Крису Мотылёк отодвинул старость, а самому себе не захотел! Даже ради неё не захотел!!!

Стен сам направился к Фэй и взревел:

— А-а-абалдеть!!! Два мертвеца сразу — да это нашествие слуа!

Мотылёк одними губами прошептал:

— Прости, отец…

Он развернулся и указал рукой на Фэй, утопавшей в объятьях Стена:

— Дамы и господа, только сегодня, только сейчас триумфальное возвращение на манеж знаменитой полетчицы Фэй Папийон! И кто старое помянет — тому глаз вон! Стен, это индивидуальное предупреждение, чтобы ты оценил.

— Да лан! — Тот уже поставил на бортик манежа раскрасневшуюся Фэй. — Малышка, и что ты с этим кабаном забыла⁈ Возвращайся ко мне — я до сих пор парень хоть куда! И до сих пор не женат!

Фэй кокетливо поцеловала его в щеку и заманчиво пообещала:

— Я подумаю!

Стен хмыкнул:

— Думай, думай! И не смотри на это старичье, — он кивнул в сторону Криса и Мотылька. — Все эта чертова Бри виновата…

Крис нахмурился и ткнул в сторону брата рукой.

— Стен, прекрати. Ещё раз упомянешь в таком тоне — больше не братья.

Он прищурился, а Стен выругался себе под нос и полез от греха подальше на мостик — репетировать.

Мотылёк обеспокоенно спросил:

— Крис? Все хорошо?

Тот старательно улыбнулся:

— Да, все в порядке. Особенно теперь, когда ты вернулся. Креван тут всем уши прожужжал, что не оставит твою смерть неотомщенной. Тебе бы нужно с ним поговорить, а то наворотит этот лис дел — мало не покажется. Он тут такой топливный кризис устроил — фермеры терпят жуткие убытки. Мы для поезда еле-еле топливо нашли.

Мотылёк грустно сказал:

— Значит, про зеленое выступление правда? И… Ты тоже уезжаешь?

Крис отрицательно мотнул головой.

— Нет. Я собирался, потому что без тебя мне здесь нечего делать, но теперь остаюсь. Ты тут — я тоже тут.

— Ха-ха-ха, — несмешно крикнул Стен сверху с сетки. — Не ври, я-то знаю — из-за чего ты тут остаешься. Влюбленный придурок, упрямо держащийся за свои года.

— Стен, прекрати. Сколько можно.

Мотылёк подтянул к себе тут же заупиравшуюся Фэй, и кто был причиной её нежелания подходить — он сам или Крис, — он не знал.

— Крис, смотри, кого я нашел зато! Точнее, она сама нашлась.

Фэй тихо сказала:

— Привет, Крис.

— И тебе добрый вечер, Фэй.

Ни он, ни Фэй продолжать беседу не захотели, и Мотылёк после неловкой тишины сам продолжил:

— Фэй предложила порепетировать с ней новый номер — полотна. Хотел спросить твое мнение…

Первым мнение озвучил Стен:

— Сетка не выдержит тебя, Мотылёк — кто-то совсем закабанел.

Мотылёк поднял глаза на него.

— Для полотен сетка не нужна. Там нет страховки… И…

Он скинул пальто на бортик — то окончательно превратилось в две половинки, висящие на тонком воротнике. Мотылёк подмигнул Фэй и встал на руки, проходясь вверх ногами по манежу.

— Видели! Я еще могу!

Свитер скатился вниз, к голове, и Фэй не выдержала — отвернулась. От её худого, загорелого, вечно голодного мальчишки не осталось ничего.

Крис улыбнулся, а Стен не удержался, прыгая на сетке, командуя:

— Живот втяни, и зад тоже! И крыльями не маши, как сумасшедший.

Мотылёк перегруппировался и сделав кувырок назад, уселся на опилках.

— Стен, зависть к годам — плохое чувство. И с прессом у меня все нормально, к твоему сведению!

— Да было бы чему завидовать. Вы с Крисом два сапога — пара, что один, что второй. Криса я хотя бы понимаю — он старался ради Б…

Крис одернул его:

— Мне просто удобно в этом возрасте.

— Ха, конечно, удобно! Не надо на верхотуру лезть и ладони в кровь стирать. Знай себе командуй снизу и все.

Вмешалась одна из девочек силки — она спустилась на манеж и поцеловала Мотылька в щеку, прошептав:

— Просто, кому-то придется чуть больше тренироваться. Только и всего. А мы поможем!

Она хлопнула своими небольшими крыльями и помчалась прочь с манежа, провожаемая тяжелым, полным ревности взглядом Фэй.

Стен, поднимаясь по лесенке вверх на мостик, буркнул:

— Хоть бы корсет носил — выдавали бы тебя за атлета, а как…

Мотылёк его игнорировал — он, не отрываясь, смотрел на Фэй. Та, кто восхищенно прикасалась к нему утром, видя привычного мальчишку… Та, кто страстно целовала парня на ступеньках королевского дворца… Та, кто возмутилась видом зрелого мужчины и до сих пор пыталась его изменить… Что она сделает, когда он постареет? Уйдет, забудет, проклянет? Останется рядом — почему-то не рассматривалось в качестве вариантов. Конечно, Мотылёк бы хотел, чтобы она принимала его любым, но кажется, это совсем не их случай.

Он за сегодняшний день прожил всю свою жизнь, от утра с юностью до ночи, которой, кажется, Фэй решила не дожидаться.

Из цирка они вышли часа через два, вдоволь наговорившись. Впрочем, болтал как раз Мотылёк и Крис. Фэй и Стен предпочитали отмалчиваться, сидя за общим столом в небольшом буфете, куда они перебрались с манежа. А потом Крис привычно предложил Мотыльку остаться на ночь у него в комнате, Мотылёк столь же привычно отказался — раньше он не хотел оставлять свою Адель в одиночестве, теперь… Теперь надо было дать Фэй последний шанс или хотя бы расстаться по-человечески, без взаимных обид и претензий.

Они вышли на крыльцо. Крис замер, всматриваясь в странный зеленый туман, укутавший низины вокруг Сонных холмов.

Фэй, ничего не говоря, понеслась к своему пароциклу, исчезая в тумане. Крис нахмурился, рассматривая сжавшегося от холода Мотылька — дырявый на спине свитер почти не грел.

— Что-то не так? — спросил на всякий случай Мотылёк у Криса. Тот медленно ответил:

— Зеленый туман…

— И?

Туман был странный, но и только-то.

Крис потер подбородок и напугал своим ответом:

— Это всегда к смерти… Это всегда заканчивалось смертью.

— Ты уверен? — Мотылёк видел зеленый туман впервые в жизни и ничего о нем не знал. Крис кивнул:

— Да. Я видел туман дважды, и дважды погибали люди. И, поверь, их смерть была страшной. В таком тумане пропали Десятый лорд Алистер и его жена — родители нынешней мисс Голдберри. Их до сих пор не нашли.

Из тумана возникла Фэй, на её пальто осели капельки воды.

— Мотылёк, тебя подвезти? — предложила она.

Он старательно улыбнулся:

— Не надо, Фэй, я прогуляюсь — осмотрюсь тут в тумане.

Она сглотнула и, явно обрадовавшись, сказала:

— Хорошо. Тогда еще увидимся…

— Береги себя, Фэй. — Он подался к ней, целомудренно целуя в щеку, и прошептал ей в ухо: — Не бойся, я уже забыл твое истинное имя — слово стража, Фэй. Лети, моя фея и будь счастлива…

Она вновь пропала в тумане. Даже не сказала ничего на прощание.

Крис напомнил:

— Феи не любят зрелость…

Мотылёк скривился, вглядываясь в туман, и поправил отца:

— Они не любят старость. Старость. А я не собираюсь отказываться от своей жизни и своего опыта.

— Мотылёк, может, все же останешься в цирке? Переночуешь…

— Нет, спасибо. Со мной все хорошо. Я обещал Фэй хороший день, но не смог. Зато она напоследок все же подарила мне хороший день рядом с собой. Мне большего не надо.

Крис хлопнул его на прощание:

— Заходи, когда сможешь.

Мотылёк лишь кивнул, ступая в странный зеленоватый туман, пахнущий влагой и прелой землей, а еще самую малость приторно нарциссами. Вокруг летали многочисленные желтые светлячки, словно присматривались к Мотыльку. Некоторые даже садились на его свитер и тут же уносились прочь. Звуки скрадывались, и Мотылёк не слышал ни звука заведенного пароцикла, ни дыхания все так и стоявшего на крыльце Криса, явно волновавшегося за него. Но угрозы Мотылёк не чувствовал, скорее любопытство. Было ощущение, что кто-то прячется в тумане, почти дыша в затылок, заставляя сердце биться чуть быстрее, но зла не было, а чуть диковатое, как принято у фейри, веселье. Иное веселье. Мотылёк остановился, шум ярмарки совсем смолк, даже чужое любопытное дыхание замерло. Он протянул руку вперед — на ладонь опустились зеленые капельки воды. И что-то возникло в памяти, что-то из сказок, что-то из совсем забытого, из еще раньше, чем рассказывал ему истории Крис. Может, что-то из сказок матери? Что-то о весне, приходящей туманом. Или о гоблинах, прячущихся в нем. Мотылёк прикрыл глаза, вспоминая жужжание колеса веретена, запах хлеба и дыма, тихий голос: «И пока цвел цветок, обещали боглы…». Что обещали боглы, он не вспомнил — Крис не выдержал и все же крикнул с крыльца:

— Мотылёк… Возвращайся! Я иду за тобой. К черту, ты не боишься — я боюсь!

Мотылёк развернулся на голос Криса, и тут со стороны цирка донесся дикий стон боли и громкая ругань. Мотылёк тут же бросился обратно с первой глупой мыслью — Крис!

Но это был не он…

Стен сидел на бортике манежа, ладонями сжимая глаза, словно играл в жмурки. По его лицу текла кровь, капая с рук на опилки. Он ругался и орал так, что сбежался почти весь цирк.

Крис поймал у форганга бледного Марка и спросил:

— Доктора вызвал?

Тот лишь ошарашенно кивнул.

Мотылёк плечами раздвинул толпу вокруг Стена, подходя ближе к брату.

— Разошлись! Не мешайте!

Он положил свои ладони поверх пальцев Стена:

— Убери свои руки, пожалуйста…

— Уйди, эльфийская тварь!!! — взорвался криками Стен. — Надо было тебя там в пустыне бросить и уйти, так нет, Крис поперся: «Мой мальчик!!!»… Тварь, ну какая же ты тварь!

— Стен, — мягко сказал Мотылёк. — Мы не друзья, факт. Но и не враги. Убери руки — я не могу лечить сквозь них.

Тот его не слушал, продолжая кричать так, что слышали все цирковые:

— Да иди ты… Значит, глаз вон, да, за старое⁈ А она моя была! Моя, и что ты с этим будешь делать⁈ Убьешь меня⁈ Даже убьешь — будешь помнить, что это я учил её целоваться, это я учил её тра…

Мотылёк дернул его руки в стороны и зло велел:

— Заткнись! И не мешай мне работать!

Стен заорал от бессилья — он ничего не видел, и не потому, что мешала кровь… Он ничего не видел, потому что край сетки выбил ему глаза. Так бывает, когда неудачно прыгаешь в нее.

Ладони Мотылька засветились… Он слышал, как шепталась толпа за его спиной, пересказывая друг другу, как Стен, прыгая с мостика отлетел от сетки и врезался со всей силы в край… Он слышал, как кто-то утверждал, что перед этим видел, как на манеж затекал туман из дымной машины. Он слышал, как кто-то тихо сказал, что бывший Джек угрожал выбить глаза Стену за свою фею, которая его бросила. Он слышал, как обсуждали, что сеткой невозможно так искалечиться.

Он просто вспоминал Стена, и ему было плевать, что тот о нем думает.

Он чувствовал, как мир вокруг содрогнулся, отбрасывая его назад, но там обнаружилось твердое плечо Криса, который всегда был рядом. Все же двое умирающих в день — слишком даже для Мотылька…

— Ну-ка, ну-ка, отойдите, прошу, вы мешаете… — раздался за спиной голос доктора.

Мотылёк отнял свои руки от лица Стена.

— Тут всего лишь носовое кровотечение, док. Всего лишь носовое кровотечение и один мнительный цирковой, только и всего.

Крис, подхватив Мотылька за талию, потащил его прочь, ругаясь на ходу:

— Никуда ты сегодня не пойдешь — ночуешь у меня… — Для надежности он закинул руку Мотылька себе на плечо.

Тот, буквально повисая на Крисе, буркнул:

— Крис… Ты понимаешь, что о нас подумают? — Ноги слушались Мотылька с трудом, словно он был мертвецки пьян.

— Плевать… Пусть думают, что мы чертовы ублюдки, одержимые убийством Стена… Чертов туман — говорил же, он всегда к неприятностям.

Мотылёк, еле передвигая ноги, педантично напомнил:

— Ты говорил к смертям.

— Надеюсь, что на сегодня это все… — Крис оглянулся на бурлящую на манеже толпу и прикрикнул: — Расходитесь, на сегодня все репетиции закончены!

Комната у Криса не изменилась — сколько себя Мотылёк помнил, тот всегда спал на узкой, аскетичной кровати, такую же выделив и для Мотылька. Та же ширма, скрывавшая столик для умывания, те же сундуки с одеждой и реквизитом. Даже жаровня для разогрева еды та же, вековой давности — сколько лет Крису на самом деле, Мотылёк никогда не спрашивал. Тут не праздновали дней рождения, тут не добавляли года, помня себя и окружающих молодыми, чтобы были силы выступать на манеже. Даже Мотылёк, считавший свои года до совершеннолетия, после восемнадцати бросил это глупое дело.

— Ложись давай, герой… — Крис помог опуститься на кровать, все такую же жесткую и неудобную. — Чаю? Или виски?

Тот качнул головой, удобнее ложась боком, чтобы не мешали крылья.

— Нет, ничего не надо, Крис. Я чуть-чуть отдохну и уйду — дел навалом.

— Тогда… — Крис достал из сундука одежду для Мотылька и положил её на прикроватный стул. — Держи, утром пригодится. И… Не бери в голову про Фэй. Она Стена бросила задолго до тебя.

— Знаю. Она его бросила в тот же вечер, как увидела мои волосы у форганга.

— Просто не думай об этом. И будь человеком — обувь сними, спать неудобно же будет.

Мотылёк послушно скинул ботинки и пробормотал:

— Расскажи мне о тумане…

Крис медленно раздевался, готовясь спать, и Мотылёк не смог удержать смешка — тот был все такой же чопорный в своем длинном нижнем белье, словно дальше Самайна и мира Колеса носа не совал.

— Да что рассказывать… Это дело прошлого.

Мотылёк напомнил:

— Это сегодня пришло в Самайн и в цирк. Я должен знать, чтобы защитить вас и всех жителей.

Крис присел на свою кровать, кутаясь в одеяло — было прохладно.

— В таком вот тумане погиб мой друг… Мы… Мы вместе выступали. Нас тогда было шестеро. Я, Стен, Риган, Билли, Кас и Гаррет. Вот Гаррет и попал как-то в туман. Это было в Остаре… Тогда весна запоздала, а когда пришла… Пришла она туманами, которые выплюнули из себя то, что было когда-то Гарретом. Поверь, то, что от него осталось, выглядело страшно. Я не хочу такое вспоминать.

— За что так с ним?

— Думаешь, туманы нам это объяснили? Нет, конечно. Никто не знал, за что так с ним обошлись…

— А второй раз?

— А второй раз… Второй раз это было в Имболке — зеленый туман окутал городок, а утром только и разговоров было о разорванном теле какого-то парня. Кажется, он перед этим расстался с девушкой, только вот на смерть от неразделенной любви это не тянуло.

Мотылёк нахмурился — не получалось у него связать зеленый туман, пропахший весной, и кровавое убийство.

— А Голдберри?

Крис нахмурился, словно не хотел вспоминать или рассказывать, но потом все же пробормотал:

— Это было в Бельтейн. Тогда мы выступали там, на празднике костров. Тогда в зеленый туман вошли и не вышли лорд Алистер и его жена.

— И?

— Ты не видел, сколько там было крови после тумана. Я думаю, что от семейной четы Голдберри ничего не осталось.

— Странно, что я о Голдберри и тумане ничего не слышал. Говорили лишь, что они уехали и пока не вернулись.

Крис жестко сказал:

— Это Голдберри. Они досконально соблюдают правила приличия так, как сами это понимают. Неприлично проявлять чувства, неприлично влюбляться, неприлично следовать зову сердца, неприлично влипать в неприятности, неприлично, чтобы о твоих бедах знали окружающие — не дай боги руку помощи немытую протянут! — последние слова он буквально выплюнул. — Неприлично быть самим собой, настолько неприлично, что проще забыть, чем помнить о неприличном.

— Крис? Что-то случилось между тобой и Голдберри?

Тот качнул головой:

— Не бери в голову. Это уже дело давнего прошлого… Тут недавно леди Мэгги украли стражи Зимы — так об этом все узнали, потому что больше не осталось Голдберри, которые бы замяли ситуацию. А вот как она вернулась — никто не знает. Ибо неприлично! С леди никогда не случается ничего предосудительного, а иначе это не леди! Никто не знает — как, когда, почему, что случилось с леди Мэгги, как вырвалась от стражей Зимы, почему больше не носит декольте, почему вокруг неё теперь увивается кумихо — принц, считавшийся мертвым. Это неприлично, а потому никто и никогда не узнает правды. Голдберри умеют держать лицо, так что о том, что Алистер Голдберри и его жена пропали в зеленом тумане никто и никогда тут не узнает. — Он поднял глаза на Мотылька. — Прости, что-то я увлекся семейством Голдберри, а ведь слово себе давал — забыть о них раз и навсегда.

Мотылёк кивнул и не рискнул продолжать расспрашивать об этом — видно было, что Крису чертовски больно. Он поменял тему, возвращаясь к туману:

— Еще жертвы были?

— Больше я о таком не слышал.

Мотылёк тут же спросил:

— Какой был промежуток между появлением тумана?

— Гаррет погиб за два года до твоего появления. Лорд Алистер исчез три года назад. Так что не думаю, что тут есть какая-то связь. Что-то еще?

— Не знаю… Не знаю… А тогда перед появлением тумана был Гул небес?

Крис надолго замолчал, потом лег на подушку, закладывая руки себе под голову.

— Нет, не было. Я не помню, чтобы в Весне мы хоть раз слышали Гул небес. Что-то еще?

— Сегодня Гул небес слышал?

— Да все слышали… О, пока помню — две седьмицы назад тоже был Гул.

— Точнее дату не скажешь? Или вспомнишь — до убийства Башмачника на площади Ноября?

Крис долго молчал, старательно вспоминая — знал, как это важно для Мотылька.

— Знаешь, я не уверен, но за день или два до того самого страшного убийства. Что-то еще?

Мотылёк задумчиво сказал:

— Нет, спасибо, пока ничего умного в голову не идет… Гаси свет — пора спать.

— Как скажешь, Мотылёк… — Он протянул руку и закрыл вентиль газа у настенной лампы. — И ты подумай над своей молодостью. Фэй… Она… Она же единственная для тебя. Не стоит её терять из-за глупости.

— Да, из-за глупости не стоит. А вот по зрелому размышлению — да… — Мотылёк смотрел в потолок и видел не его. Видел смеющуюся Фэй, тормошащую его и требующую: «Скажи, что ты мой! Скажи так, чтобы все услышали, чтобы все знали — ты мой!». И он кричал, потому что не видел иной жизни, когда задыхаешься в её объятьях, когда рождаешься вновь и вновь в её руках, без сил опускаясь на мокрые простыни, когда кричишь от наслаждения в небеса, потому что её губы не знают стыда, когда ловишь каждый её вздох, рожденный тобой, каждый её крик, каждый её стон, и знаешь — его вызвал ты!

Он любил её, и ничего не мог с этим поделать.

Только он повзрослел и не так, как хотела Фэй.

Он все же смежил глаза, только и перед закрытыми глазами была она.

Они могли бы сегодня идти и смеяться в небеса, есть яблоки в карамели, кусая с разных сторон, чтоб встретиться губами где-то посередине, крутиться на карусели и пить горячий глинтвейн, чтобы согреться. А целоваться они бы начали еще на лестнице второго этажа, и плевать было бы на Граната и его попытки урезонить. Они бы не спали всю ночь и встречали рассвет вместе на перилах балкона, раскинув руки балансируя над улицами в тумане… И он снова бы целовал её и любил долго и нежно, как она всегда требовала. И плевать на воспитанность и человеческое ханжество.