Тёма и Сеня плачут, цепляясь за мои пальцы. Маргарита Павловна с деланным сочувствием на лице забирает их, бросая на меня ледяной, уничтожающий взгляд. Дверь кабинета закрывается, и в ушах еще долго стоит плач моих сыновей.

Я выхожу в коридор органов опеки.

Здесь темно и душно. Желтый свет люминесцентных ламп неприятно режет глаза, они гудят на одной низкой ноте. На стенах висят старые, выцветшие плакаты о правах детей, краска на дверях кабинетов облупилась.

Мои ноги не держат. Я прислоняюсь плечом к холодной, шершавой стене коридора. Воздуха не хватает. В груди всё сжимается в тугой, тяжелый ком, мешая сделать полноценный вдох.

Роман задерживается у двери кабинета, чтобы переговорить с инспектором. Его спокойный, низкий голос доносится до меня сквозь закрытую дверь, возвращая хоть какую-то опору. Он единственная реальность, которая держит меня в этом кошмаре.

Внезапно тяжелая дверь на конце коридора распахивается.

Появляется Вадим. Его мать со Светланой и детьми уже ушли через служебный выход, а он остался. Специально. Для меня.

Он быстро шагает по коридору, подошвы его дорогих туфель гулко стучат по старому полу. На его лице больше нет той наглой, сытой улыбки. Губы сжаты в тонкую линию, глаза потемнели от злости. Он выглядит взбешенным, и эта злость делает его лицо мелким, уродливым.

Я хочу сделать шаг назад, скрыться в кабинете, но Вадим оказывается рядом слишком быстро. Он буквально нависает надо мной, перекрывая проход.

— Думаешь, ты выиграла, Алина? — шипит он, наклоняясь к моему лицу. От него пахнет мятой и сигаретами. Этот запах вызывает у меня резкую тошноту. — Думаешь, нашла себе защитника и теперь тебе все можно?

Он резко хватает меня за локоть. Его пальцы впиваются в мою кожу сквозь ткань блузки, и я невольно вскрикиваю от боли. Хватка жесткая, злая.

— Пусти, Вадим! Мне больно! — я пытаюсь вырвать руку, но он держит слишком крепко.

— Больно? — он криво усмехается, наклоняясь еще ближе. — Это только начало. Ты хоть понимаешь, во что ввязалась? Ты спишь с Исаевым, да? Поэтому он взялся за твое дело? Решила лечь под него, чтобы забрать у меня моих детей?

Каждое его слово, как плевок. Внутри меня все горит от унижения и ярости. Я смотрю на него, не в силах поверить, что когда-то любила этого человека.

— Ты чудовище, Вадим, — шепчу я, глядя в его безумные глаза. — Ты сам разрушил нашу семью. Отпусти меня!

— Я не отступлю, пока ты не подпишешь документы! — цедит он, дергая меня за руку так резко, что я едва удерживаюсь на ногах. — Ты не получишь ни копейки. И детей ты больше не увидишь. Я сделаю так, что они забудут твое имя.

Я хочу закричать, позвать Романа, но страх парализует горло. Звук застревает.

И в этот момент в коридоре раздаются тяжелые, размеренные шаги.

Они звучат спокойно, но в этой спокойной поступи чувствуется непреклонная сила.

Вадим вздрагивает и оборачивается.

Роман идет к нам. Его темный силуэт в полумраке коридора кажется огромным, пугающим. Лицо абсолютно спокойное, каменное, но глаза… В них горит такой холодный, беспощадный огонь, что у меня перехватывает дыхание.

Он не бежит. Он не кричит. Он просто приближается, и с каждым его шагом Вадим инстинктивно сжимается, хотя и пытается держать спину прямо.

Роман останавливается в полушаге от нас. Он на голову выше Вадима и вдвое шире в плечах.

— Отпусти ее руку, — произносит Роман. Голос тихий, ровный, но от этого тона по коже пробегает холодная дрожь.

Вадим пытается ухмыльнуться, но его губы подрагивают.

— Это моя жена, Исаев. И наши семейные дела тебя не касаются. Не лезь туда, куда тебя не просят.

Роман делает одно короткое движение.

Его рука молниеносно перехватывает запястье Вадима. Я слышу глухой хруст, и Вадим со стоном отпускает мой локоть, сгибаясь от боли. Роман сжимает его запястье так, словно хочет раздавить кости.

— Еще раз, — Роман наклоняется к его лицу, и его голос звучит как приговор. — Отпусти ее. И больше никогда не смей прикасаться к моей клиентке.

Вадим пытается вырваться, его лицо багровеет от боли и унижения, но Роман держит его мертвой хваткой.

— Ты… ты пожалеешь об этом, Исаев, — хрипит Вадим, пытаясь сохранить остатки гордости перед сотрудниками опеки, которые начинают выглядывать из дверей кабинетов. — Это нападение. Я подам заявление…

— Подавай, — Роман разжимает пальцы, брезгливо отталкивая его в сторону. Вадим шатается, едва не падая на пол. — Подавай прямо сейчас. Заодно обсудим в следственном комитете твои оффшорные счета и взятки судье Синявину. Как думаешь, сколько лет тебе дадут за подкуп должностного лица?

Вадим застывает. В его глазах появляется настоящий, панический страх. Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но не находит слов. Он понимает, что Роман не блефует. У него действительно есть доказательства.

Роман поворачивается ко мне. Его лицо мгновенно меняется, холодный огонь в глазах уступает место чему-то тёплому. Он берет меня за руку. Его ладонь теплая, сухая, сильная. И в ту же секунду я чувствую, как паника окончательно отступает. Я чувствую себя в безопасности.

— Идем, Алина, — спокойно говорит он.

Мы идем к выходу. Я чувствую спиной взбешенный взгляд Вадима, но мне больше не страшно. Рядом со мной Роман.

Мы выходим на улицу. Дождь почти прекратился, но воздух свежий, прохладный. Я вдыхаю его полной грудью, чувствуя, как ребра наконец-то разжимаются.

Роман открывает передо мной дверь своего внедорожника. Помогает сесть на заднее сиденье.

Когда он садится рядом, я смотрю на свою руку — на запястье остался красный след от пальцев Вадима. Роман замечает это. Он молча берет мою руку, осторожно проводит пальцами по покрасневшей коже, и это прикосновение успокаивает боль лучше любого лекарства.

— Всё кончено, — тихо говорит он. — Он больше не подойдет к тебе.

Я киваю, чувствуя, как слезы катятся по щекам. Но это не слезы слабости. Это слезы облегчения. Я знаю, что с этим человеком рядом я смогу пройти через всё это.