Кабинет органов опеки встречает нас унылыми бледно-зелеными стенами, запахом старой бумаги и дешевого моющего средства. Из открытой форточки тянет сыростью и выхлопными газами.

На столе у инспектора, Людмилы Петровны, усталой женщины за пятьдесят в очках в дешевой оправе, стоит остывающий чай в треснутой кружке.

Я сижу на жестком стуле, вцепившись пальцами в край своей сумки. Колени дрожат, и я изо всех сил заставляю себя дышать ровно.

Роман сидит рядом. Его плечо почти касается моего, и я чувствую искушение прижаться к нему, спрятаться за его широкой спиной от того кошмара, который сейчас начнется. От него веет уверенностью. Это ощущение возвращает мне реальность.

— Алина Николаевна, успокойтесь, — тихо говорит Людмила Петровна, перелистывая мою папку. — Это обычная процедура. Мы должны оценить ваше взаимодействие с детьми.

Я киваю. Горло пересохло так, что я не уверена, смогу ли произнести хоть слово.

Дверь кабинета открывается со скрипом.

Входят они. Вадим идет впереди, его лицо расслабленное, нагловатое. Следом за ним — его мать, Маргарита Павловна. Она держит за руки моих сыновей.

Тёма и Сеня выглядят испуганными. На них новые, дорогие курточки, но лица бледные, под глазами тени. Они видят меня, и их глаза мгновенно расширяются.

— Мама! — вскрикивает Тёма и делает попытку броситься ко мне.

Но Маргарита Павловна крепко держит его за руку, дергая назад так резко, что он почти падает.

— Стоять, Тёмочка, — ее голос приторно-сладкий, но в нем слышится металл. — Мама сейчас больна, к ней нельзя подходить слишком близко. Она может начать кричать.

Внутри меня все вспыхивает. Ногти впиваются в ладони так сильно, что я чувствую, как кожа натягивается на грани разрыва. Мне хочется вскочить, перепрыгнуть через этот дурацкий стол и вырвать своих детей из ее цепких, сухих пальцев. В горле встает горячий, удушливый ком.

Я смотрю на Вадима. Он ухмыляется, глядя на мою реакцию. Они специально это делают. Хотят, чтобы я сорвалась здесь, на глазах у инспектора. Хотят зафиксировать мою «неадекватность».

Я вспоминаю слова Романа: «Никаких слез. На суде ты должна быть спокойна, как лед».

Я делаю глубокий, медленный вдох через нос. Расправляю плечи. Заставляю свои пальцы разжаться.

— Добрый день, Людмила Петровна, — говорю я, глядя прямо на инспектора. Мой голос звучит неожиданно ровно, тихо и очень вежливо. — Здравствуйте, Маргарита Павловна. Вадим.

Свекровь удивленно приподнимает брови. Она явно не ожидала такого спокойствия. Она надеялась на крики, на слезы, на обвинения.

— Тёма, Сеня, идите ко мне, маленькие мои, — я протягиваю руки к сыновьям, игнорируя свекровь. — Мама очень соскучилась.

Мальчики смотрят на бабушку, боясь сделать шаг.

— Идите, идите, — Маргарита Павловна неохотно отпускает их руки, но тут же добавляет, обращаясь к инспектору: — Вы посмотрите на нее, Людмила Петровна. Она же вся бледная, руки трясутся. Очевидно, что она до сих пор под действием препаратов. Вадим успокаивал детей после ее криков на улице. Мальчики до сих пор боятся, что она снова начнет швырять вещи.

Каждое ее слово ложь. Наглая, циничная ложь, сшитая белыми нитками.

Я чувствую, как к лицу приливает жар, но заставляю себя оставаться на месте. Смотрю на Людмилу Петровну.

— Маргарита Павловна, я прекрасно себя чувствую, — произношу я спокойно, глядя свекрови прямо в глаза. — И я никогда не кричала на детей. Вы это прекрасно знаете.

Инспектор делает пометку в своем журнале.

Вадим хмурится. Мое спокойствие выбивает его из колеи. Он привык, что я всегда начинаю плакать и оправдываться, когда на меня давят.

Роман, до сих пор сидевший молча, плавно подается вперед. Его присутствие мгновенно меняет атмосферу в кабинете. Он достает из своей папки документ и аккуратно кладет его на стол перед инспектором.

— Людмила Петровна, — его голос низкий, бархатный, но в нем слышится абсолютная уверенность. — Это официальное заключение государственного института судебной психиатрии имени Сербского. Экспертиза была проведена сегодня утром. Моя клиентка, Алина Николаевна, абсолютно здорова. Никаких признаков депрессии, агрессии или нестабильности не обнаружено. Все медицинские справки, предоставленные стороной Вадима Воронова грубая фальшивка. И мы уже подали заявление в прокуратуру по этому факту.

Вадим бледнеет. Его ухоженные пальцы судорожно сжимаются на подлокотнике кресла.

— Это… это ложь! — выплевывает он, но голос звучит неуверенно. — Мой эксперт…

— Ваш эксперт, господин Воронов, — перебивает его Роман, даже не глядя в его сторону, — сейчас дает показания в следственном комитете. Рекомендую вам связаться со своим адвокатом. Хотя… вы ведь сами адвокат. Должны понимать последствия.

Инспектор берет документ, внимательно читает печать и подпись. Ее лицо становится серьезным.

— Маргарита Павловна, — обращается Людмила Петровна к свекрови, — пожалуйста, отойдите в сторону. Не мешайте матери общаться с детьми. И прекратите внушать мальчишкам, что их мать больна. Это недопустимо и травмирует их психику.

Свекровь багровеет от злости, но вынуждена отступить.

Тёма и Сеня мгновенно бросаются ко мне. Я опускаюсь на колени, подхватывая их обоих. Обнимаю крепко-крепко, вдыхая такой родной, сладкий запах их волос.

— Мамочка! — плачет Сеня, утыкаясь мне в шею. — Мы так скучали! Бабушка сказала, что ты уехала далеко и больше не приедешь…

— Я здесь, маленькие мои, я здесь, — шепчу я, целуя их по очереди. — Мама никуда не уехала. Я всегда с вами.

Я поднимаю взгляд на Романа. Он стоит у окна, глядя на нас. Его лицо суровое, спокойное, но в глазах я вижу одобрение, которое дает мне силы держаться. Он защитил нас. Запустил процесс возвращения моей семьи. И я понимаю, что больше никогда не позволю Вадиму забрать у меня моих мальчиков.

Встреча заканчивается слишком быстро. Инспектор делает финальные пометки в своем журнале и просит увести мальчиков.