Роман.

Ее тело оказывается слишком легким. Почти невесомым. Словно я держу в руках не взрослую женщину, а ребенка.

Я подхватываю её в воздухе за секунду до того, как ее голова встретится с острым углом моего стола. Пальцы впиваются в плотную ткань пиджака, который явно велик ей в плечах. Кожа сквозь тонкую блузку кажется ледяной. Она дрожит мелкой, непрекращающейся дрожью, даже находясь без сознания.

Переношу ее через кабинет и аккуратно укладываю на широкий кожаный диван. Ее голова безжизненно падает на подушку, обнажая бледную шею с часто бьющейся, испуганной жилкой. Пульс быстрый, нитевидный. Предельное истощение.

Я делаю шаг назад, рассматривая ее. На безымянном пальце правой руки — отчетливый, свежий след от обручального кольца. Кожа там белее, чем на остальных пальцах. Она сорвала его совсем недавно. Или Вадим забрал его сам, чтобы показать, кто здесь хозяин. Это вполне в его мелочном стиле.

Нажимаю кнопку селектора на столе.

— Юля. Нашатырь, сухой плед и горячий сладкий чай в кабинет. Живо.

— Да, Роман Александрович, сейчас сделаю, — голос секретаря звучит испуганно. Она редко слышит в моих интонациях такую резкость.

Я возвращаюсь к дивану. Смотрю на Алину Воронову.

Жена Вадима. Скользкого, лощеного мерзавца, который за последние три года ухитрился обойти меня в двух крупных делах, используя свои грязные связи в городском суде и администрации. Он считает себя гением юриспруденции, но на самом деле он обычный падальщик, умеющий вовремя заносить конверты в нужные кабинеты. Я давно искал повод раздавить его. Чисто. Профессионально. Так, чтобы он больше никогда не смог поднять головы в этом городе.

И вот его жена лежит на моем диване, бледная, как смерть, без копейки денег, выброшенная им на улицу.

Дверь кабинета бесшумно открывается. Заходит Юля. Ее глаза округляются при виде женщины, но она работает со мной достаточно давно, чтобы знать: лишние вопросы в моем кабинете стоят карьеры. Она быстро ставит поднос с чаем на журнальный столик, накрывает Алину теплым шерстяным пледом и протягивает мне флакон с нашатырным спиртом.

— Свободна, Юля. И никого ко мне не впускать.

— Поняла, Роман Александрович.

Она так же бесшумно исчезает.

Я смачиваю ватный диск нашатырем и сажусь на край столика напротив Алины. Подношу вату к ее носу.

Она морщится почти сразу. Голова дергается в сторону, ресницы вздрагивают. Она делает резкий, судорожный вдох, закашливается и открывает глаза.

В ее взгляде сначала — полная пустота и непонимание. Затем возвращается понимание, а вместе с ним — паника. Она пытается резко подняться, но я кладу тяжелую ладонь ей на плечо, мягко, но твердо возвращая обратно на подушки.

— Лежите, — командую я. — Если сейчас встанете, снова рухнете. Мне не нужны лишние хлопоты.

Алина смотрит на меня, пытаясь сфокусировать зрение. Ее зрачки расширены, дыхание частое, прерывистое.

— Где я?.. — шепчет она. Голос совсем слабый, хриплый.

— Всё ещё в моем кабинете. Вы потеряли сознание. Обычный голодный обморок. Когда вы ели в последний раз?

Она отводит глаза, натягивая плед до самого подбородка, словно пытается отгородиться от меня.

— Вчера утром, — наконец тихо произносит она. — Перед тем, как все случилось.

Я качаю головой. Негодование поднимается внутри, холодное и злое.

— Вы идиотка, Алина, — говорю я ровно, без крика, но жестко. — Собираетесь воевать с Вадимом, имея пустой желудок и нулевой баланс сил. Он уничтожит вас за один день, если вы будете падать в обморок от каждого шороха. Чтобы бороться, нужны силы. Пытаться выстоять на одной лишь гордости — глупость.

Она прикусывает губу. На ее бледных щеках проступает слабый румянец — то ли от стыда, то ли от злости на мои слова. Это хорошо. Злость возвращает жизнь быстрее любого нашатыря.

— Мне не нужны ваши нотации, — шепчет она, упрямо глядя на меня. — Мне нужно вернуть моих детей.

Я беру с подноса чашку с горячим чаем. Протягиваю ей.

— Пейте. Весь. Без остатка. Там много сахара. Вам глюкоза сейчас нужнее, чем принципы.

Она берет чашку дрожащими пальцами. Делает первый глоток, жмурится от горячей жидкости. Я наблюдаю за ней.

Она действительно не похожа на тех женщин, которых обычно выбирает Вадим. Те — яркие, шумные, пахнущие дорогими брендами и амбициями. Алина другая. Мягкая, естественная, и сейчас — абсолютно беззащитная. Но в ее глазах, несмотря на слезы и бледность, есть упрямый, дикий огонек. Она пришла ко мне. К человеку, которого в этом городе называют безжалостным хищником. Пришла, потому что поняла: только хищник может остановить другого зверя.

Я возвращаюсь за свой рабочий стол. Сажусь, беру телефон и набираю номер своего помощника Дениса.

— Денис, подними все базы по Вадиму Воронову. Мне нужны все его текущие дела, счета компании, личные активы. И найди имя судьи, который подписал постановление об ограничении прав его жены. Через час все должно быть у меня на столе.

— Понял, Роман Александрович. Сделаю, — отвечает Дима и отключается.

Кладу телефон на стол. Алина уже допила чай. Она сидит на диване, укутавшись в плед, и внимательно следит за мной.

— Вы… беретесь за мое дело? — спрашивает она.

В ее голосе столько надежды и страха, что мне становится не по себе. Она ждет моего ответа, как приговора.

Я смотрю на нее, взвешивая все риски.

Вадим Воронов — мой давний соперник. Он переходил мне дорогу слишком часто, используя грязные методы. Но дело не только в профессиональной мести. Я вижу, как этот мерзавец пытается растоптать женщину, которая безусловно верила ему, любила, родила от него детей. И это вызывает во мне злость. Я не люблю несправедливость, особенно когда ее совершают люди, прикрывающиеся законом.

— Да, Алина. Я берусь за ваше дело, — произношу я спокойно. — Мы уничтожим вашего мужа. Но играть мы будем по моим правилам. С этого момента ваша жизнь принадлежит этому процессу.

Она облегченно выдыхает. Плечи ее опускаются, лицо расслабляется. Кажется, она готова заплакать от облегчения, но я останавливаю её поднятой рукой.

— Правило первое, — говорю я, подаваясь вперед. — Никаких слез в моем присутствии. С этого момента вы сильная женщина, которая борется за свое будущее. На суде Вадим попытается выставить вас истеричкой и неадекватной матерью. Мы не дадим ему этого шанса. Вы должны быть спокойны, как лед.

Она быстро сглатывает слезы, кивает.

— Я поняла. Больше никаких слез.

— Правило второе. Полное доверие. Вы рассказываете мне всё. Каждую мелочь вашей совместной жизни. Его счета, его привычки, его контакты. Нам нужно зацепиться за любую его ошибку.

— Я расскажу всё, что знаю, — твердо отвечает она. — Но я почти не касалась его финансов. Он никогда не посвящал меня в свои дела.

— Мои люди найдут то, что он пытался скрыть, — отмахиваюсь я. — И последнее. С этого момента ваша безопасность — моя забота. Вы не возвращаетесь к подруге.

Алина удивленно приподнимает брови.

— Почему? Ира — моя близкая подруга. Я могу пожить у нее пару недель, пока не найду жилье.

— Вадим знает адрес вашей Иры? — спрашиваю я с легкой усмешкой.

Она на секунду задумывается, затем бледнеет еще сильнее.

— Да… Он знает. Мы часто бывали у них в гостях.

— Вот именно. Первое, что он сделает — приедет туда с полицией или своими охранниками. Устроит провокацию, заставит вас кричать, зафиксирует ваш очередной «срыв». Вы хотите дать ему это оружие перед судом?

— Нет, — быстро отвечает она.

— Значит, вы переезжаете в мою городскую квартиру. Там круглосуточная охрана, закрытая территория, и никто не сможет подойти к вам без моего личного разрешения. Это не обсуждается.

Она смотрит на меня с недоверием, но понимает, что я прав. В ее ситуации безопасность — это главное.

— Хорошо, — тихо соглашается она. — Я согласна.

Я нажимаю кнопку селектора.

— Юля. Пусть Дмитрий подготовит машину у служебного входа. И пусть возьмет ключи от квартиры на Пречистенке. Мы выезжаем через пять минут.

— Будет сделано, Роман Александрович.

Я встаю из-за стола, подхожу к шкафу и достаю свое теплое шерстяное пальто. Протягиваю его Алине.

— Наденьте. На улице прохладно.

Оно огромное для нее, рукава полностью закрывают пальцы, но она послушно кутается в тяжелую ткань.

— Идемте, Алина, — говорю я, открывая дверь кабинета. — Наша война начинается сегодня. И мы ее выиграем.