1. Коммуна возвращается. 2. Жить как революционер. 3. Покончить с экономикой. 4. Образовать общую силу.

1. Один египетский писатель, либерал до мозга костей, говорил в теперь уже далёкие времена первого восстания на площади Тахрир: «Люди, которых я видел на площади Тахрир, были новыми людьми, совершенно не похожими на тех, с кем я привык иметь дело, как будто революция произвела на свет египтян высшего сорта <…>, как будто революция, освободившая египтян от страха, излечила их и от социальных недугов. <…> Площадь Тахрир стала похожа на Парижскую коммуну. Режим был свержен, и на этой площади установилась власть народа. Были созданы разнообразные комиссии, как, например, комиссия по уборке мусора или же рабочая группа, занимающаяся установкой туалетов и душевых. Медики на добровольных началах построили полевые госпитали». В Окленде активисты Occupy заняли площадь Оскар Грант, объявив её «Коммуной Окленда». В первые дни событий в Стамбуле для зародившегося движения не нашлось лучшего названия, чем «Коммуна Таксима». Таким образом участники дали понять, что революция – это не то, к чему когда-нибудь придёт Таксим, а уже сама действительность этой площади, её кипучая имманентность, здесь и сейчас. В сентябре 2012 года Тахсин – бедная деревня в дельте Нила, насчитывающая 3000 жителей, – провозгласила независимость от египетского Государства. «Мы не будем больше платить налоги. Мы не будем больше платить за школы. Школы мы сделаем сами. Мы сами разберёмся с нашим мусором и с дорогами. А если какой-нибудь госслужащий придёт в нашу деревню с чем-то ещё, кроме помощи, мы выгоним его прочь», – заявляли жители деревни. В начале 1980-х годов индейцы, живущие в высокогорье штата Оахака, попытались обозначить специфику своего образа жизни и пришли в итоге к понятию «общинность». Для индейцев общинное существование – это то, в чём выражается их традиционный уклад, и одновременно то, что они противопоставляют капитализму, стремясь к «этическому восстановлению народов». В последние годы даже РПК⁶⁹ тяготеет к общинному анархизму Мюррея Букчина, направляя свою деятельность на объединение коммун, а не на создание Курдского государства.

Нет, коммуна не умерла. Больше того – она возвращается. И возвращается она не случайно и не абы когда. Она возвращается в то самое мгновение, когда Государство и буржуазия истощились как исторические силы. Хотя в своё время именно зарождение Государства и буржуазии положило конец мощной волне коммуналистского восстания, бушевавшего во Франции с XI по XIII век. Коммуна ведь не вольный город, не просто община с институтом самоуправления. Добиться признания коммуны со стороны тех или иных властей можно (как правило, путём ожесточённой борьбы), однако для существования ей этого не нужно. У неё даже не всегда есть хартия, а если таковая и имеется, то едва ли в ней находит отражение политическая или административная структура. И мэра у коммуны тоже может не быть. Следовательно, основной признак коммуны – это взаимная присяга жителей города или деревни, общая клятва держаться вместе. Посреди хаоса XI века во Франции коммуна – это обещание взаимопомощи, забота друг о друге и совместная защита от любого притеснителя. Это в буквальном смысле conjuratio[50], и сговор до сих пор считался бы благородным делом, если бы в последующие века королевские законники, пытаясь устранить эту практику, не связали бы её с идеей комплота. Один забытый историк подводит такие итоги: «Без клятвенного союза коммуна возникнуть не могла, и подобного союза было достаточно для её существования. Коммуна, то есть община, означает в точности то же самое, что и общая клятва». Следовательно, коммуна – это пакт, взаимное соглашение сообща противостоять миру. Рассчитывать на собственные силы в поисках свободы. Цель здесь – не само образование, а качество связывающих отношений и способ существования в этом мире. Совершенно очевидно, что такое взаимное соглашение не могло устоять под напором буржуазии, присваивающей все функции и все богатства, и растущей государственной гегемонии. Именно это первоначальное средневековое и давно утраченное значение коммуны непонятно каким образом вернула к жизни в 1871 году федералистская фракция Парижской коммуны. И с тех пор это значение время от времени вновь всплывает на поверхности: в движении советских коммун (теперь позабытом, а некогда стоявшем в авангарде большевистской революции и просуществовавшем до тех пор, пока его не ликвидировала сталинская бюрократия), в южнокорейской Коммуне Кванджу⁷⁰, образованной в 1980 году, и в «революционном интеркоммунализме» Хьюи П. Ньютона⁷¹. Провозгласить коммуну значит в очередной раз снять историческое время с петель, пробить дыру в безнадёжном и бесконечном круговороте подчинения, в бессмысленной череде дней, в мрачной битве каждого человека за выживание. Провозгласить коммуну значит принять решение сплотиться. И ничто в мире уже не будет прежним.

2. Густав Ландауэр писал: «В коллективной жизни людей существует лишь одна структура, сообразная с пространством: коммуна и конфедерация коммун. Границы коммуны, безусловно, имеют смысл (что, разумеется, исключает чрезмерность, но в отдельных случаях никак не влияет на безрассудство и неуместность): они окружают некую территорию, которая естественным образом заканчивается там, где заканчивается». Тот факт, что политическое явление может быть по сути пространственным, в некотором роде бросает вызов современным представлениям. С одной стороны, потому, что мы привыкли понимать политику как абстрактное измерение, в котором взгляды и суждения расположены в строгом порядке: слева направо. С другой стороны, потому, что от нового времени мы унаследовали восприятие пространства как некоей пустой, равномерной и измеримой зоны, по которой распределены различные предметы, существа и пейзажи. Но чувственный мир предстаёт перед нами совсем иным. Пространство не нейтрально. У вещей и живых существ нет какого-то чёткого геометрического расположения, они скорее воздействуют на пространство и сами подвергаются его воздействию. Места несут неослабевающий заряд – они заряжены историями, впечатлениями, эмоциями. Коммуна взаимодействует с миром со своего собственного места. Коммуна – это не административное формирование и не простая географическая площадь, а воплощение совместного опыта, вписанного в территориальные рамки. А стало быть, она создаёт на территории глубину, которую ни один военный штаб не сможет нанести на карту. Самим своим существованием она разбивает систематизированную координатную сетку пространства, обрекая на провал любую вялую попытку «территориального планирования».

Территория у коммуны действительно физическая, потому что она экзистенциальна: если оккупационные силы рассматривают пространство как сплошную сеть кластеров, которым различные брендинговые акции придают видимость разнообразия, то коммуна воспринимает себя прежде всего как конкретный, ситуационный разрыв с мировым порядком. Коммуна населяет территорию, то есть она обрабатывает её, в свою очередь находя там пристанище и кров. Она поддерживает необходимые отношения, она насыщается памятью земли, находя в ней свой смысл, свой язык. Один индейский антрополог – из тех, кто теперь пропагандирует «общинность» как основной принцип мексиканской политики, – заявляет по поводу общин Михе следующее: «Сообщество описывается как нечто материальное, с использованием таких слов, как “najx” и “kajp” (“najx” – земля, “kajp” – народ). Благодаря “najx”, земле, возможно существование народа, “kajp”, но и земля, “najx”, обретает смысл благодаря народу, “kajp”». Территория, которую интенсивно обживают, в итоге сама становится утверждением, разъяснением и выражением присутствующей на ней жизни. Это заметно, например, и по деревне индейского племени бороро, планировка которой отражает отношение жителей к богам, и по изобилию граффити, появляющихся после мятежа, захвата площади или любого другого события, когда простой народ заново начинает обживать городское пространство.

Территория – это то, где коммуна приобретает форму, то, где зарождается её голос, где она вступает в существование. «Территория – это наше жизненное пространство, звёзды, которые мы видим по ночам, жара или холод, вода, песок, галька, лес, наш образ жизни и метод труда, наша музыка, наша речь». Так говорит один из индейцев науа, один из тех communeros[51], которые в конце нулевых силой вернули себе коммунальные земли Остулы, присвоенные какой-то бандой мелких мичоаканских землевладельцев, и провозгласили Автономную коммуну Сан-Диего-Хаякалан. Ведь для любого вида существования, хоть немного связанного с миром, нужна почва, на которой оно могло бы укрепиться, будь то в Сен-Сен-Дени или же на земле австралийских аборигенов. Населять территорию значит писать свою историю, рассказывать о себе прямо на земле. Именно это слышится до сих пор в слове гео-графия. Территория для коммуны – то же, что слово для смысла, то есть далеко не просто средство. Вот основополагающий принцип, который коммуна противопоставляет безграничному пространству рыночной организации: территория коммуны – это глиняная табличка, раскрывающая её истинный смысл, а не какой-то регион, по которому кучка специалистов в области планирования ловко распределила производственные функции. Населённая местность и зона деятельности различаются так же, как личный дневник и деловой ежедневник. Два способа использования земли, два способа использования чернил и бумаги, между которыми нет ничего общего.

Любая община – как решение сообща противостоять миру – помещает этот мир в самый центр своей жизни. Когда один из теоретиков общинной организации пишет, что она «неотделима от существования и от духовности коренных народов, для которых характерна взаимовыручка, общность, родственные связи, изначальная преданность, солидарность, взаимопомощь, tequio⁷², собрание, согласие, коммуникация, горизонтальная структура, самообеспечение, защита территории, автономия и уважение к матери-земле», он забывает упомянуть, что подобный теоретический анализ – это мера, ставшая необходимой только при столкновении с современной эпохой. Потребность в отделении от инфраструктур власти возникает вовсе не из вечного стремления к автаркии, она напрямую связана с политической свободой, которую только так и можно получить. Коммуне недостаточно самоопределения: она образуется не для того, чтобы заявить о своей специфике или самовосприятии, а для того, чтобы продемонстрировать своё представление о жизни. К слову, коммуна может расширяться только благодаря внешней среде, как организм, живущий исключительно за счёт усвоения того, что его окружает. Собственно, потому, что коммуна стремится к росту, она способна питаться только тем, что к ней не относится. Стоит ей отгородиться от внешней среды, как она сразу начинает хиреть, пожирать себя изнутри, разрывать себя на части, она становится вялой или же доходит до «социального каннибализма» – так греки называют то состояние, в котором оказалась вся их страна именно из-за чувства оторванности от мира. Для коммуны нет разницы между укреплением собственного могущества и поддержанием взаимоотношений с тем, что в неё не входит. История показала нам, что коммуны 1871 года – Парижская коммуна, а также коммуны в Лиможе, Перигё, Лионе, Марселе, Гренобле, Ле-Крёзо, Сент-Этьене, Руане, впрочем, как и средневековые коммуны – были обречены на поражение именно в силу изолированности. И как в 1871 году Тьер смог, предварительно восстановив порядок в провинции, подавить мятеж парижского пролетариата, точно так же во время оккупации площади Таксим основная стратегическая задача турецкой полиции заключалась в том, чтобы помешать демонстрантам в районах Гази, Бешикташ или в анатолийских кварталах по другую сторону Босфора примкнуть к участникам движения на площади Таксим, а вторым – установить связь с первыми. По существу, парадокс коммуны видится в следующем: с одной стороны, она должна создать территориальный феномен, не соответствующий «глобальному порядку», и в то же время сформировать, установить взаимосвязь между местными образованиями, то есть вырваться из тех сцеплений, которые лежат в её основе. Если одна из этих целей не достигнута, то либо коммуна, замкнутая на своей территории, постепенно оказывается в полной изоляции и погибает, либо она становится бродячей бандой, потерявшей корни, отчуждённой от ситуаций, с которыми она сталкивается, и вызывающей у всех лишь недоверие. Это-то и произошло с участниками Великого похода 1934 года⁷³. Две трети бойцов оттуда не вернулись.

3. Ядро коммуны – это как раз то, что к ней не относится, то, что она пропускает через себя, но не может присвоить, – такие черты были присущи res communes ещё в римском праве. «Общие вещи» – это океан, воздух, храмы, иными словами, то, что по определению нельзя присвоить. Можно набрать несколько литров воды из моря, или стать владельцем береговой полосы, или заполучить камни, из которых построен храм, но нельзя сделать собственностью священное место или море как таковое. Res communes – это то, что парадоксальным образом противится овеществлению, превращению в res, в вещи. Этим термином в публичном праве обозначается то, что к публичному праву не относится: то, что находится в общественном пользовании, и то, чему невозможно присвоить юридическую категорию. Язык, как правило, – это «общее»: если благодаря ему, через него мы выражаем мысли, то он не может быть ничьей собственностью. Им можно лишь пользоваться.

В последние годы экономисты особенно усердно разрабатывают новую теорию «общественных благ». «Общественные блага», по их мнению, – это совокупность тех вещей, которые хуже всего поддаются рыночной оценке, но без которых рынок бы не функционировал: окружающая среда, психическое и физическое здоровье, океаны, образование, культура, Великие озёра, и т. д., а также крупная инфраструктура (скоростные дороги, Интернет, телефонная связь, очистительные сооружения и т. д.). По словам экономистов, обеспокоенных состоянием планеты и в то же время пытающихся повысить эффективность работы рынка, для «общественных благ» необходимо ввести новую форму управления, которая опиралась бы не только на рынок. “Governing the Commons” – так называется бестселлер Элинор Остром, нобелевского лауреата по экономике 2009 года, где выделены восемь принципов «управления общим»⁷⁴. Понимая, что в ещё не организованном «заведовании общими ресурсами» есть свободная ниша, Негри и его сотоварищи прибрали к рукам эту, в сущности, совершенно либеральную теорию. Они даже распространили понятие общего на всё, что производит капитализм, поскольку, дескать, в конечном счёте всё это результат совместной работы представителей человечества, которые и должны присвоить себе продукт собственной деятельности в рамках весьма примечательной «демократии общего». Вечные активисты, которым всегда не хватает идей, тотчас же ринулись вслед за ними. В итоге сейчас они заявляют о своих правах на «здравоохранение, жильё, миграцию, социальную помощь, образование, улучшенные условия труда в текстильной промышленности», как и на многие другие «общие блага», подлежащие присвоению. Если они продолжат в том же духе, то вскоре потребуют самоуправления для атомных электростанций и конечно же для Агентства национальной безопасности США, потому что Интернет должен принадлежать всем. Более изощрённые теоретики решили превратить «общее» в последний метафизический принцип, извлечённый из волшебной шляпы Запада. Это своего рода “arche”[52], – говорят они, – нечто, что «структурирует политическую деятельность, руководит и распоряжается ею», новое «начало», которое должно породить новые учреждения и новый вид мирового управления. Самой страшной во всём этом кажется их неспособность представить себе какой-либо иной вид революции, кроме этого мира, втиснутого в управление людьми и предметами по образцу бредовых идей Прудона и унылых фантазий Второго Интернационала. Современные коммуны вовсе не требуют доступа к каким-либо «общим благам» и не посягают на управление ими. Они сразу же создают новую форму общей жизни, иначе говоря, они строят общие взаимоотношения со всем тем, что им не принадлежит, начиная с самого мира.

И даже если это «общее» когда-нибудь перейдёт в руки нового племени бюрократов, ничто из того, что нас убивает, на деле не изменится. Вся социальная жизнь городов работает как некая гигантская деморализующая кампания. Каждого человека при каждом шаге сковывает общее устройство рыночной системы. Можно быть активистом в какой угодно организации, можно обзавестись бандой «дружков», но в конечном счёте каждый спасает собственную шкуру, и нет причин полагать, что может быть иначе. Любое движение, любая настоящая встреча, любая протестная акция, любая забастовка, любая захваченная территория – это широкая трещина во мнимой очевидности нашей жизни, свидетельствующая о том, что совместная жизнь возможна и желательна, что она сулит нам богатство и радость. Порой кажется, что все вокруг будто сговорились, чтобы разуверить нас в этом, стереть все следы других жизненных укладов – и уже исчезнувших, и тех, что вскоре будут уничтожены. Отчаявшиеся люди, стоящие у штурвала корабля, больше всего боятся, что их пассажиры окажутся не такими убеждёнными нигилистами, как они сами. И действительно, всё устройство этого мира, точнее наша полная от него зависимость, ежедневно сводит на нет любую возможность иного образа жизни.

По мере того как тускнеет социальный глянец, подспудно, но ощутимо усиливается потребность в формировании силы. После окончания движения площадей во многих городах образовались общества взаимопомощи для защиты прав при выселении, забастовочные комитеты и районные собрания, а также кооперативы различной направленности. Производственные кооперативы, потребительские, жилищные, образовательные, кредитные и даже «комплексные кооперативы», которые намеревались участвовать во всех сферах жизни. При таком раскладе многие виды деятельности, прежде считавшиеся маргинальными, вышли далеко за пределы радикального гетто, в черте которого они преимущественно существовали. Таким образом, они достигли небывалого уровня значимости и действенности, в них стало не так душно. Все люди разные. Они вместе решают финансовые трудности, придумывают способ найти деньги или обойтись без них. Однако кооперативный столярный цех или автомастерская будут в тягость точно так же, как и наёмный труд, если они представляют собой цель, а не средство для совместной работы. Любое экономическое формирование обречено на погибель – оно уже погибло – если коммуна не откажется от своих притязаний на завершённость. Ведь коммуна – это то, что соединяет между собой все экономические сообщества, то, что проникает в них и переполняет их, она – связь, противодействующая их фиксации на самих себе. Этическая основа барселонского рабочего движения начала XX века может стать прототипом для сегодняшних опытов. Революционный характер этого движения обусловили вовсе не либертарные атенеи⁷⁵, не мелкие распорядители, печатавшие контрабандную валюту со штампом CNT-FAI[53], не отраслевые профсоюзы, не рабочие кооперативы, не группы pistoleros[54], а связь между всеми ними, жизнь, расцветающая между всем этим, жизнь, которую нельзя измерить ни в одном из видов деятельности, ни в одной из организаций. На таком нерушимом фундаменте строилось это движение. Стóит заметить, что во время восстания, в июле 1936 года, единственными, кто был в состоянии связать в наступательных целях все элементы анархистского движения, оказались участники Nosotros[55] – маргинальной группировки, которую остальные члены движения до того момента подозревали в «анархо-большевизме» и которая месяцем раньше стала предметом публичного разбирательства, закончившегося для неё чуть ли не исключением из Федерации анархистов Иберии.

В большинстве европейских стран, на которых обрушился «кризис», началось массовое возрождение социальной и солидарной экономики и сопутствующей ей идеологии кооперативов и взаимного страхования. Всё более популярной становится мысль о том, что такой подход сможет стать «альтернативой капитализму». Мы же видим в нём скорее альтернативу сражению, альтернативу коммуне. Чтобы в этом убедиться, достаточно лишь обратить внимание на то, каким образом за последние двадцать лет Всемирный банк превратил социальную и солидарную экономику (например, в Южной Америке) в орудие политического усмирения. Не секрет, что похвальное намерение помочь развитию стран «Третьего мира» зародилось в 1960-е годы в уме ярого поборника противоповстанческих мер Роберта Макнамары – человека, занимавшего с 1961 по 1968 год пост министра обороны США и стоявшего за действиями США во Вьетнаме, за Агентом «оранж»⁷⁶ и операцией «Раскаты грома»⁷⁷. По сути в этом экономическом проекте нет ничего экономического: это чистая политика, и принцип её прост. Чтобы обеспечить «безопасность» Соединённых Штатов Америки, то есть чтобы пресечь коммунистические восстания, необходимо лишить их основной причины – нищеты. Нет нищеты, нет и восстаний. Чистый Галюла. «Безопасность Республики, – писал Макнамара в 1968 году, – зависит не только и не столько от военного могущества, сколько от разработки стабильных экономических и политических систем – как у нас, так и в развивающихся странах по всему миру»⁷⁸. В данном ракурсе борьба против бедности обладает несколькими преимуществами: во-первых, она позволяет скрыть тот факт, что истинная проблема заключается не в бедности, а в богатстве, иначе говоря, тот факт, что меньшинство держит в своих руках и власть, и основные средства производства; а во-вторых, она превращает эту политическую проблему в предмет социальной инженерии. Тем, кто смеётся над едва ли не систематическими неудачами, которыми, начиная с 1970-х годов, сопровождаются меры Всемирного банка, нацеленные на снижение уровня бедности, стоило бы знать, что действия эти, как правило, были совершенно успешными, если принять в расчёт их истинную цель: предотвращение восстания. И успех этот продлился до 1994 года.

Именно в 1994 году Национальная программа солидарности (PRONASOL), разработанная в Мексике при поддержке 170 000 местных «комитетов солидарности» для смягчения последствий социального расслоения, которое логичным образом должны были повлечь за собой соглашения о свободной торговле с США, привела к восстанию сапатистов. С тех пор Всемирный банк только и твердит, что о микрокредитах, «укреплении автономии и empowerment[56] бедных» (Доклад Всемирного банка 2001 года), кооперативах, страховых обществах, словом – о социальной и солидарной экономике. «Важно поощрять активное взаимодействие бедных слоёв населения с местными организациями, чтобы они могли контролировать государственные учреждения, вносить свой вклад в принятие решений на местном уровне и таким образом способствовали поддержанию верховенства закона в повседневной жизни», – гласит всё тот же Доклад. Понимать это следует так: завербовать в наши структуры местных лидеров, нейтрализовать оппозиционные группы, повысить значимость «человеческого капитала», ввести в рыночный оборот – пусть даже на второстепенном уровне – всё, что ранее в него не входило. Вовлечение десятков тысяч кооперативов и даже переоборудованных заводов в программу «Аргентина работает» – вот противоповстанческий шедевр Кристины Киршнер⁷⁹, её меткий ответ на восстание 2001 года. Бразилия – со своим Национальным секретариатом солидарной экономики, деятельность которого уже в 2005 году охватывала 15 000 предприятий – тоже не отстаёт и прекрасно вписывается в succes story[57] местного капитализма. «Мобилизация гражданского общества» и развитие «другой экономики» – это вовсе не выверенный ответ на «стратегию шока», как наивно полагает Ноами Кляйн, а лишь ещё одни тиски в её механизме. Вместе с кооперативами распространяется и форма-предприятие, альфа и омега неолиберализма. В отличие от греческих левых активистов, которые радуются, что в их стране за последние два года появилось множество самоуправляемых кооперативов, нам радоваться особенно нечему. Потому что Всемирный банк производит примерно те же подсчёты, причём с таким же удовлетворением. Существование маргинального экономического сектора, движущегося в социальном и солидарном направлении, никоим образом не отражается на концентрации политической, а следовательно, и экономической власти. Напротив, этот сектор даже защищает её действия от какого-либо обжалования. За таким защитным барьером греческие судовладельцы, армия и крупные предприятия могут продолжать свой business as usual[58]. Немножко национализма, щепотка социальной и солидарной экономики, и восстанию придётся подождать.

Чтобы экономика могла претендовать на статус «науки о механизмах поведения» или даже «прикладной психологии», необходимо было, чтобы на планете размножилось новое экономическое создание – существо нужды. Существо нужды, нуждающийся, возникает далеко не естественным образом. Долгое время существовало лишь разнообразие жизненных укладов, а не нужд. Люди населяли некоторую часть этого мира и знали, как добыть себе пропитание, во что одеться, как развлечься и как соорудить жилище. Потребности же искусственно создала история, вырвав людей из их мира. И неважно, в какой форме это произошло: набеги, конфискация имущества, огораживание общинных земель или колониализация – всё одно. Нужды – вот то, чем экономика наделила человека взамен отобранного у него мира. Эту предпосылку мы и берём за основу, отрицать её бесполезно. Но коммуна сама контролирует свои нужды вовсе не в целях автаркии, а потому что экономическая зависимость от мира – это политический и экзистенциальный показатель бесконечного обесценивания. Коммуна удовлетворяет нужды для того, чтобы истребить в нас нуждающееся существо. Там, где ощущается нехватка чего-либо, коммуна прежде всего стремится обеспечить себя средствами, позволяющими устранять эту нехватку так часто, как это потребуется. Кто-то «нуждается в жилье»? Просто построить дом недостаточно, следует организовать цех, в котором у кого угодно будет возможность быстро построить себе дом. Нужно место для собраний, дебатов и праздников? В этом случае надо занять или создать такое пространство, которым смогут пользоваться и те, кто «не имеет отношения к коммуне». Как мы видим, смысл не в изобилии, а в устранении потребности, то есть в причастности к коллективной силе, способной дать человеку чувство, что он противостоит миру не в одиночку. Одного восторга, который переполняет участников движения, здесь мало, нужно ещё и достаточное количество средств. Например, недавно под контролем рабочих было восстановлено производство на заводе Vio.Me в Салониках, и эту ситуацию необходимо отличать от множественных и в разной степени провальных попыток наладить самоуправление в Аргентине, которые, впрочем, и вдохновили движение Vio.Me. Различие здесь заключается в том, что изначально захват контроля над заводом представлял собой активное политическое действие с опорой на всё остальное греческое «движение», а не простую попытку создания альтернативной экономики. На той же аппаратуре, с помощью которой ранее изготавливались средства для укладки плитки, теперь стали производить антисептики, в частности, для амбулаторий, организованных активистами «движения». Как раз такая перекличка, возникающая между отдельными фрагментами движения, и характерна для коммуны. Если коммуна и «налаживает производство», то исключительно попутно, если она удовлетворяет наши «нужды», то как бы помимо всего прочего, помимо собственного стремления к коллективной жизни; притом производство и удовлетворение нужд не становятся самоцелью. Тех союзников, которые требуются для её развития, она найдёт непосредственно в открытом наступательном бою против этого мира. Развитие коммун – вот настоящий экономический кризис и единственный фактор отрицательного экономического роста.

4. Коммуна может образоваться в любой ситуации, в ответ на любую «проблему». Рабочие завода АМО, пионеры большевистского коммунализма, открыли первый в СССР дом-коммуну, потому что после войны и революции им катастрофически не хватало таких мест, где можно было провести отпуск. Один из обитателей дома-коммуны пишет в 1930 году следующее: «Когда по крыше коллективной дачи забарабанили долгие осенние дожди, под этой самой крышей и было принято решение: остаёмся зимовать». Подходящего момента для создания коммуны не существует просто потому, что не существует подходящего момента для наступления эпохи. Любая ситуация, если только последовательно к ней относиться, приводит нас к этому миру и связывает нас с ним, со всем невыживаемым, что в нём есть, а также со всеми его разломами и трещинами. Каждая частичка существования определяет форму всей жизни. Поскольку цель любой коммуны – это в действительности наш мир, то нельзя допустить, чтобы её жизнью полностью управляли задачи, вопросы или ситуации, которые были условиями её формирования и не более чем обстоятельствами встречи. Коммуна переходит на новый, плодотворный уровень развития, когда желание быть вместе и зарождающиеся в этом желании силы превосходят изначальные причины её образования.

Если в ходе последних восстаний улица нас чему-то и научила (не беря в расчёт популяризацию тактики массового протеста и теперь уже повсеместного использования противогазов – настоящего символа нашей эпохи, ставшей совершенно непригодной для дыхания), так это радости, которая важнее всего политического просвещения вместе взятого. Даже среди версальской шушеры с бритыми затылками не найдётся таких, кто бы за последние годы не пристрастился к исступлённым демонстрациям и к потасовкам с полицией. Каждый раз в чрезвычайных ситуациях, во время забастовок и акций захвата возникает нечто гораздо большее, чем все те требования, стратегии или надежды, которые изначально стояли на кону. Те, кто пришёл на площадь Таксим с протестом против вырубки шести сотен деревьев, нашли там другого подзащитного: саму площадь, которая превратилась в мученицу и в олицетворение силы, вновь обретённой после десяти лет политической кастрации и профилактического расчленения всего, что хоть отдалённо напоминало коллективную организацию.

Благодаря коммунам, образовавшимся во время захвата площадей Тахрир и Пуэрта-дель-Соль, в ходе некоторых американских оккупационных движений или в незабываемый сорокадневный период существования свободной республики Маддалены в долине Валь-ди-Суза мы поняли, что способны организоваться на множественных уровнях, которые никто не может привести к общему знаменателю. Вот что нас опьянило: чувство сопричастности, возможность ощутить общую силу, необъяснимую и временно неуязвимую. Неуязвимой она была потому, что радость, светившуюся в каждом мгновении, в каждом жесте, в каждой встрече, у нас никогда не могли забрать. Кто готовит еду на 1000 человек? Кто настраивает радио? Кто пишет официальные сообщения? Кто мечет камни в полицейских? Кто строит дом? Кто рубит дрова? Кто выступает на собрании? Мы не знаем и знать не хотим: все они – безымянная сила, как говорил новоиспечённый испанский Блум⁸⁰, не подозревая, что заимствует это понятие у еретиков из секты братьев Свободного Духа, существовавшей в XIV веке. Уже само понимание того, что всё совершаемое, всё переживаемое причастно к некоему общему духу, общей силе, общему богатству, позволяет покончить с экономикой, то есть с расчётами, измерениями, оценкой, со всей этой жалкой бухгалтерской ментальностью, которая повсюду, как в любви, так и в ремесле, оставляет злобный след. Один наш друг, проживший долгое время в палатке на площади Синтагмы, удивился, когда мы спросили его, каким образом грекам удалось организовать продовольственное снабжение, если участники движения сожгли парламент и окончательно вывели из строя экономику страны: «Десять миллионов человек ни за что бы не стали умирать от голода. Даже если кое-где и начинались небольшие перепалки, то такого рода неурядицы не идут ни в какое сравнение с тем, что происходит обычно».

Особенность ситуации, в которой оказываются коммуны, заключается в том, что полностью в неё погрузившись, человек всегда находит там больше, чем отдаёт и чем ищет: с удивлением обнаруживаешь в себе силу, выносливость и изобретательность, о которой прежде и не догадывался, а также ощущаешь счастье от того, что изо дня в день стратегически проживаешь исключительную, чрезвычайную ситуацию. В этом смысле коммуна – это организация плодотворности. Она порождает всегда больше, чем требует. Это и объясняет необратимость потрясений, охвативших толпу, которая заполнила все площади и улицы Стамбула. Толпа, которая на протяжении нескольких недель вынуждена самостоятельно решать важнейшие вопросы снабжения, строительства, здравоохранения, захоронения или вооружения, не только учится самоорганизации, но и узнаёт то, о чём большинство и не догадывалось. Мы узнаём, что умеем организовываться и что коллективная сила приносит величайшую радость. Тот факт, что об этой плодотворной уличной жизни ни словом не обмолвились демократические теоретики «возвращения общественного пространства обществу», – вот достаточное доказательство той угрозы, которую она в себе несёт. При воспоминании об этих днях и ночах упорядоченная городская повседневность кажется ещё более невыносимой, и оттого ещё сильнее чувствуется её тщета.

Сурт, октябрь 2011