1. Не существует «общества», которое нужно защитить или уничтожить. 2. Отбор нужно заменить на отделение. 3. Не существует «боёв местного значения», есть только войны миров.

1. День 5 мая 2010 года жители Афин запомнили как один из тех дней всеобщей забастовки, когда все, как один, вышли на улицу. В воздухе чувствовались весна и воинственность. Профсоюзные деятели, маоисты, анархисты, госслужащие и пенсионеры, молодёжь и иммигранты – центр города буквально наводнили демонстранты. На неслыханные меморандумы тройки страна отвечает совсем ещё свежей яростью. Ещё немного, и парламент, который как раз только принял на голосование ряд новых мер «жёсткой экономии», взяли бы штурмом. Но вместо парламента сдаёт позиции и вспыхивает министерство экономики. Почти всюду демонстранты выворачивают булыжники из мостовых, громят здания банков, затевают стычки с полицией, которая не скупится на гранаты шокового действия и жуткий слезоточивый газ, импортированный из Израиля. Анархисты, как водится, разбрасывают коктейли Молотова, но на этот раз – что уже довольно непривычно – под аплодисменты толпы. Гремит классическое «менты, свиньи, убийцы», раздаются выкрики «сожжём парламент!», «убийцы у власти!». То, что было похоже на начало восстания, оборвётся после полудня, разбившись на полном ходу о правительственную депешу. Анархисты, сначала пытавшиеся поджечь книжный магазин «Янос» на улице Стадиу, устроили пожар в банке, который отказался от участия во всеобщей забастовке; в здании в тот момент находились сотрудники. Трое из них погибли от удушья, причём одной из жертв стала беременная женщина. Правда, тогда никто не уточнил, что запасные выходы перекрыла сама дирекция банка. Инцидент с Марфин Банком, как брусок динамита, подорвал греческое анархистское движение. Теперь они – а не правительство – оказались убийцами. Линия разрыва, которая с декабря 2008 года все отчётливее проступала между «социальными анархистами» и «анархистами-нигилистами», стала после этих событий критической. Вновь зазвучал старый вопрос о том, нужно ли идти навстречу обществу и менять его, предлагая и показывая ему на своём примере другие модели организации, или же его следует просто-напросто уничтожить, не щадя тех, чьё бездействие и покорность стали гарантом его существования. По этому поводу началась небывалая свистопляска. Взаимных обличений оказалось мало. К вящей радости полицейских, дело дошло до кровавых драк.

Но трагедия заключалась в том, что копья ломались из-за вопроса, которого больше не существует, и вероятно, поэтому споры так ни к чему и не привели. Быть может, и нет никакого «общества», которое надо уничтожать или убеждать: быть может, мы и не заметили, что эта химера, появившаяся в конце XVII века и не дававшая покоя стольким революционерам и правителям, уже давно испустила дух. Но нам ещё предстоит научиться по ней скорбеть, ведь нас не пронимает ни ностальгия социолога, оплакивающего «Конец обществ»⁶¹, ни неолиберальный оппортунизм, с воинственной самоуверенностью провозгласивший: «There is no such thing as society»[43].

В XVII веке «гражданское общество» – это понятие, противоположное «естественному состоянию», жить в обществе значило «объединиться, подчиняясь одному правительству и одним законам»⁶². «Обществом» называлось своего рода «государство-цивилизация», точнее, речь шла о «хорошем аристократическом обществе», исключавшем многочисленных простолюдинов. В XVIII веке постепенно развивается либеральная правительственность, а также соответствующая ей «печальная наука», «политическая экономия», и под «гражданским обществом» начинает пониматься буржуазное общество. Оно больше не противоречит естественному состоянию, в каком-то смысле оно даже само становится «естественным» – по мере распространения идеи о том, что для человека естественно вести себя как экономическое создание. Именно тогда «гражданское общество» стало восприниматься как нечто, противостоящее Государству. Пройдёт ещё целая эпоха сенсимонизма, целая эпоха сциентизма, социализма, позитивизма и колониализма XIX века, прежде чем утвердится безусловность «общества», очевидность того, что в любых жизненных проявлениях люди образуют некую расширенную семью, видовое объединение. В конце XIX века всё стало социальным: жильё, вопросы, экономика, реформы, науки, гигиена, безопасность, работа и даже война – социальная война. Кульминацией этого движения стал «Социальный музей», который филантропы-энтузиасты открыли в Париже в 1894 году для популяризации и исследования всех средств, способных преобразить, умиротворить и наладить «общественную жизнь». В XVIII веке никому бы и в голову не пришло основать такую «науку», как социология, не говоря уже о том, чтобы сформировать её по образцу биологии.

Собственно говоря, «общество» – это всего лишь тень, которую отбрасывают сменяющие друг друга способы управления. Во времена «Левиафана» оно представляло собой совокупность подданных абсолютистского Государства, а в рамках либерального Государства – совокупность экономических субъектов. С позиций Государства всеобщего благосостояния именно человек, как обладатель прав, нужд и рабочей силы, был основополагающим элементом общества. Однако подвох идеи «общества» кроется в том, что она всегда служила правительству для ассимиляции результата собственной деятельности, манипуляций и мер; она разрабатывалась как нечто, фактически ему предшествующее. И лишь после Второй мировой войны напрямую заговорили о «социальной инженерии». С того момента общество официально становится тем, что выстраивают – примерно по той же схеме, по какой осуществляли nation-building[44] при захвате Ирака. Хотя как только действовать начали в открытую, эта схема перестала работать.

В любую эпоху под защитой общества подразумевалось не что иное, как защита объекта управления, пусть даже защищать его приходилось от самих управляющих. До сих пор одна из ошибок революционеров состояла в том, что они сражались на территории по сути чуждого им вымысла, что они приписывали себе цель, за которой скрывалось само правительство. И бесспорно, сегодняшнее замешательство в нашей партии связано по бóльшей части с тем, что уже в 1970-е годы правительство от этого вымысла отказалось. Оно отказалось от идеи объединения всех представителей человечества в рамках некой упорядоченной общности – но только у Маргарет Тэтчер хватило честности это признать. В каком-то смысле правительство стало более прагматичным, бросив утомительные попытки придать человечеству однородную форму, чётко очерченную и обособленную от остальных творений, снизу граничащую с неодушевлёнными предметами и с животными, а сверху – с Богом, небесами и ангелами. Переход к эпохе нескончаемого кризиса, «денежные годы»⁶³, период, когда все вокруг отчаянно занялись предпринимательством, – всё это отвесило звонкую пощёчину общественному идеалу, и он, покачиваясь как хмельной, вышел из 1980-х годов. Следующий – и несомненно смертельный – удар наносит мечта о глобализированной столице, мечта, которую принесло развитие телекоммуникаций и дифференциация производственного процесса, охватившая всю планету.

Можно по-прежнему упрямо воспринимать мир в категориях наций и обществ, но последние теперь пронизаны, пробиты насквозь множеством неуправляемых потоков. Мир предстаёт перед нами как гигантская сеть, где крупные города, ставшие мегаполисами, – это всего лишь соединительные платформы, точки входа и выхода, станции. Теперь, говорят, можно жить в Токио, Лондоне, Сингапуре или Нью-Йорке, не ощущая никакой разницы, поскольку все столицы образуют единый мир, в котором мобильность важнее, чем привязанность к конкретному месту. Здесь личностная индивидуальность играет роль универсального пропуска, позволяющего из любой точки планеты выйти на связь со стратой единомышленников. Но из скопления обитателей сверхстолиц, живущих в вечной гонке от залов прилёта в аэропортах до туалетов в поездах Eurostar, не сделать общества, тем более глобального. Фигура гипербуржуазии, которая обсуждает сделку на Елисейских Полях, а затем, послушав сет на крыше в Рио, приходит в чувства после полученных впечатлений на afterparty[45] где-нибудь на Ибице, скорее иллюстрирует вырождение этого мира, где нужно судорожно, пока не поздно, получать от жизни всё, нежели обещает какое-либо будущее. Журналисты и социологи оплакивают усопшее «общество», без конца сетуя на постсоциальный строй, растущий индивидуализм, развал старых учреждений, утрату основ, подъем коммунитаризма, постоянно возрастающее неравноправие. И немудрено, они ведь лишаются единственного заработка. Придётся им теперь думать о смене профессии.

Революционная волна шестидесятых-семидесятых годов нанесла смертельный удар по проекту капиталистического общества, в котором все должны были мирно принять участие. В ответ на это капитализм затеял территориальную реструктуризацию. Поскольку у проекта организованной общности рушилось само основание, то именно с этого основания, с прочных и взаимосвязанных оснований и начали воссоздавать новую глобальную сеть производства ценностей. Теперь производительность ожидается уже не от «общества», а от территорий, от определённых территорий. За последние тридцать лет реструктуризация капитала приняла форму нового пространственного обустройства мира. Основной целью стало создание clusters[46], «очагов инновации», предлагающих «владельцам крупного общественного капитала», – для остальных, уж простите, жизнь будет несколько сложнее, – оптимальные условия для творчества, инноваций, предпринимательства и особенно для совместной работы. Общепризнанным прообразом подобных кластеров стала Силиконовая Долина. Повсюду проводники инвестиций берутся за формирование «экосистемы», обеспечивающей индивида необходимыми связями и позволяющей ему полностью себя реализовать, «максимально развить способности». Это новое кредо креативной экономики, согласно которому союз изобретатель/центр конкурентоспособности выступает в сопровождении дуэта дизайнер/облагороженный рабочий район. Сие новое священное писание гласит, что производство ценностей зависит, особенно в западных странах, от инновационного потенциала. Впрочем, как охотно признают территориальные девелоперы, климат, способствующий творчеству и совместной работе, – то есть плодотворный климат, – нельзя сформировать, он «устанавливается» сам, пускает ростки в том месте, где история и самобытность перекликаются с новаторством. Кластер нельзя насадить, он возникает на какой-либо территории на основе «сообщества». Если ваш город переживает упадок, то проблему – по словам одного попавшего в струю бизнесмена – не решат ни инвесторы, ни правительство: следует организовываться, искать людей, налаживать связи, работать сообща, нанимать новых целеустремлённых сотрудников, образовывать структуры, радикально менять существующее положение вещей. Нужно принять участие в бешеной гонке за технологическим прогрессом и создать новую нишу, где конкуренция будет временно уничтожена, и появится возможность в течение нескольких лет получать ренту. Подстраиваясь под глобальную стратегическую логику, капитализм в то же время использует целую систему ухищрений для обустройства конкретных пространств. Подобный подход позволяет очередному нерадивому урбанисту утверждать в отношении ОЗ[47] – территории, которую активисты захватили, пытаясь предотвратить строительство аэропорта в Нотр-Дам-де-Ланд, – что она, несомненно, обладает «общественным и экологическим потенциалом, сопоставимым с Силиконовой Долиной… К слову, последняя возникла на месте, не представлявшем в то время особого интереса, однако низкая цена на землю и привлечение некоторого количества людей способствовали созданию уникального проекта международного значения». Фердинанд Тённис, полагавший, что все общества всегда были основаны на рыночных взаимоотношениях, писал: «Если в сообществе люди поддерживают связи, несмотря на все разделяющие факторы, то в обществе люди живут раздельно, несмотря на все связи между ними»⁶⁴. В «креативных сообществах» капитализма нас связывают сами же разграничения. Нет больше внешнего пространства, отделяющего жизнь от производства ценностей. Смерть самостоятельно приходит в движение; она молода и энергична, она вам улыбается.

2. Нигде так не действенно постоянное поощрение новаторства, предпринимательства и творчества, как на груде развалин. Отсюда и та рекламная шумиха, поднятая вокруг крутых цифровых компаний, которые пытаются превратить промышленную пустыню под названием Детройт в экспериментальную площадку. «Представьте себе умирающий город, который вступает в новую жизнь, и вы увидите Детройт. Детройт – это город, где что-то происходит, это открытый город. Детройт – это место для ярких, интересных и увлечённых молодых людей, для художников, новаторов, музыкантов, дизайнеров, создателей города», – говорит человек, который втридорога продал идею нового городского планирования, ориентированного на «креативные классы». И говорит он ни много ни мало о городе, за пятьдесят лет потерявшем половину населения, о городе, занимающем второе место среди крупных американских городов по уровню преступности: 78 000 заброшенных зданий, бывший мэр сидит в тюрьме, а официальные показатели безработицы доходят до 50 %. Зато именно там открыли новые офисы Amazon и Twitter. Судьба Детройта пока ещё не решена, однако мы уже видели, что маркетинговая кампания в масштабе одного города способна превратить постиндустриальную катастрофу, длившуюся не одно десятилетие и замешанную на безработице, депрессии и преступности, в модный регион, где всё вертится вокруг культуры и технологии. Та же самая волшебная палочка преобразила и славный город Лилль, получивший в 2004 году недолговечное звание «европейской культурной столицы». Стоит ли уточнять, что для этого в центре города также полностью «обновили» население.

То, что не без основания окрестили от Нового Орлеана и до Ирака «стратегией шока», позволяет раздробить мир на прибыльные зоны. И при этом плановом разрушении-обновлении «общества» самая вопиющая разруха и самое беспардонное богатство – всего лишь две стороны одного и того же метода управления.

Читая перспективные отчёты «экспертов», обнаруживаешь в целом такой географический расклад: крупные столичные регионы, соревнующиеся друг с другом за привлечение капитала и smart people; городские центры второго порядка, пробивающиеся благодаря своей специфике; бедные сельские зоны, с трудом выживающие за счёт того, что они способны «привлечь внимание городских жителей, которые истосковались по тишине и по природе», а также преобразоваться в сельскохозяйственные районы, желательно с органической продукцией, или же в «заповедники, сохраняющие биологическое разнообразие»; и наконец, зоны, пригодные разве только для ссылки, где когда-нибудь просто выставят КПП, чтобы управлять ими издалека: при помощи дронов, вертолётов, молниеносных операций и массовой телефонной прослушки.

Капитализм, как видим, интересуется уже не «обществом», а – пользуясь мягкой формулировкой – «управлением». Революционеры шестидесятых-семидесятых годов послали его к чёрту, и с тех пор он подбирает собственные кадры.

Он выстраивается не на национальном уровне, а на каждой отдельной территории. Он распространяется неравномерно, сосредоточиваясь в конкретных местах, преобразуя каждую территорию в питательную среду. Он не заставляет весь мир шагать в одной шеренге по указке прогресса, а наоборот, позволяет миру разделиться на зоны высокой прибыльности и на запустелые регионы, на театры военных действий и мирные пространства. Есть северо-восток Италии, а есть Кампания – область, которая нужна, пожалуй, только для того, чтобы сгребать туда отбросы из первого региона. Есть София-Антиполис и есть Вилье-ле-Бель. Есть Сити и есть Ноттинг-Хилл, Тель-Авив и Сектор Газа. Smart cities[48] и загнивающие пригороды. Та же дифференциация справедлива и для населения. Нет больше обобщённого «населения». С одной стороны, есть молодой «креативный класс», чей социальный, культурный и коммуникативный капитал процветает в центре умных мегаполисов, а с другой – все те, кто совершенно очевидно стал «профнепригодным». Есть жизни, которые считаются, а есть жизни, которые никто и пересчитывать не станет. Есть разные виды населения: одни входят в группу риска, другие обладают большой покупательной способностью.

Если в основе идеи общества и оставался какой-то цемент, какая-то защита от распада, то это, конечно же, анекдотичный «средний класс». На протяжении всего XX века он продолжал расти, по крайней мере, мысленно – так, что две трети американцев и французов совершенно искренне причисляют себя к этому несуществующему классу. Однако и он в свою очередь стал жертвой безжалостного отбора. Чем ещё можно объяснить перенасыщение телеэфира всевозможными реалити-шоу, демонстрирующими совершенно садистские формы конкуренции, если не массовой пропагандой, нацеленной на то, чтобы приучить публику к этим мелким повседневным убийствам друзей, к которым и сводится жизнь в сегодняшнем мире бесконечного отбора. В 2040 году, если верить пророчествам, а точнее, проповедям DATAR – организации, которая подготавливает и координирует действия французского правительства в сфере благоустройства территорий, – «численность среднего класса сократится». «Самые успешные его представители примкнут к нижнему уровню международной элиты», остальные же «по образу жизни постепенно приблизятся к бедным слоям населения», к этой «вспомогательной армии», которая будет «удовлетворять потребности элиты», живя в захудалых районах по соседству с «интеллектуальным пролетариатом» и надеясь на интеграцию или же окончательно порвав с верхушкой социальной иерархии. Иными словами, их видение сводится примерно к следующему: когда жилые кварталы погрязнут в разрухе, их обитатели переселятся в трущобы, освободив место для «городского овощного комбината, поставляющего в столицу свежие продукты из ближайших районов», и для «многочисленных природных парков», «зон без технологий» и «зон отдыха для горожан, желающих сменить обстановку и развеяться на природе».

Правдоподобность таких сценариев роли не играет. Важно здесь то, что люди, которые, по идее, сообразовывают прогнозы на будущее с сегодняшними стратегиями, изначально заявляют о гибели старого общества. Глобальная динамика отбора полностью противоречит прежней интеграционной диалектике, одним из этапов которой была социальная борьба. Нет больше такой формы общественной организации или культурной традиции, которая бы обусловливала разделение между производительными территориями, с одной стороны, и неблагополучными – с другой, между классом smart и «дураками», «недоумками», «малограмотными», теми, кто «противится преобразованиям», кто привязан к старому. Теперь задача заключается в том, чтобы в режиме реального времени как можно точнее установить, где присутствует ценный потенциал: на какой территории, у кого, для чего. У перекроенного архипелага мегаполисов мало сходства со всеобъемлющей иерархией под названием «общество». Все попытки обобщения остались в прошлом. Именно об этом и свидетельствуют доклады DATAR: те же люди, которые занимались благоустройством территории страны, которые сформировали фордистское единство Франции под эмблемой де Голля, теперь принялись за её расчленение. Они без сожаления возвещают о «сумерках национального государства». Жёсткие рамки, будь то в виде государственных границ или же в виде строгого разграничения между человеком и машиной, человеком и природой, – это вчерашний день. Размежёванному миру пришёл конец. Новое «общество» крупных городов распределяется по ровному, открытому, уходящему вдаль пространству – не столько гладкому, сколько расплывчатому. Общество выходит на поля, проступает сквозь контуры. Теперь не так-то просто определить раз и навсегда, кто в него входит, а кто нет: в мире smart, в умном мире, умная уличная мусорка вписывается в «общество» лучше, чем попрошайка или деревенский мужик. Формируясь по горизонтали, фрагментарно, дифференцированно – по принципу территориального планирования, а не по принципу вертикальной иерархии, берущей начало от средневековой теологии, – «общество», эта игровая площадка правительства, сохраняет лишь очень неустойчивые, подвижные границы, а потому их легко отменить. Капиталисты даже размечтались о новом виде «социализма», существующего исключительно для своих. Сначала из Сиэтла вымели всех бедняков, освобождая место для сотрудников таких компаний, как Amazon, Microsoft и Boeing, а теперь там уже можно организовать бесплатный общественный транспорт. Не будет же город брать деньги с тех, чья жизнь сама по себе – сплошное производство ценностей. Нельзя же отплатить им такой неблагодарностью.

Решительный отбор населения и территории не лишён риска. Когда тех, кому предстоит умереть, изолируют от тех, кому положено жить, нет гарантии, что отправленные в утиль люди будут по-прежнему подчиняться управлению. В лучшем случае можно рассчитывать как-то «справиться» с этим неудобным остатком, ведь интеграция представляется маловероятной, а ликвидация – разумеется, непорядочной. С присущим им скепсисом или даже цинизмом специалисты по планированию говорят о «расслоении», «усилении неравенства», «расширении социальной иерархии» как о признаках времени, а не как об отклонении, с которым следует бороться. Единственное отклонение – это то, которое может привести расслоение к отделению – «к бегству части населения на периферии и к организации автономных сообществ», возможно, «в отрыве от преобладающей модели неолиберальной глобализации». Вот где угроза, с которой нужно справиться, вот путь, которым следует идти.

Идею отделения, которую уже активно развивает капитализм, стоит принять и нам, но по-своему. Отделиться не значит отрезать некую часть от всеобщей национальной территории, жить в изоляции, порвав связь с окружающими, – такая дорога ведёт к верной гибели. Отделиться не значит создать из отбросов мира противокластеры, в которых альтернативные сообщества жили бы в блаженной независимости от мегаполисов – такая схема предусмотрена в планах DATAR, где жизнь этих сообществ уже расписана как жалкое и безобидное прозябание на дне социума. Отделиться – это обжить территорию, принять нашу ситуацию в контексте этого мира, наш способ существования, форму жизни и истины, служащие нам опорой, и уже отталкиваясь от этого, вступать с кем-либо в противостояние или в партнёрство. А для этого необходимо стратегическое сближение с другими очагами инакомыслия, интенсивное общение с дружественными регионами без оглядки на границы. Отделиться значит оторваться не от государственной территории, а от существующей географии как таковой. Очертить новую, плотную, прерывистую, как архипелаг, карту и отправиться навстречу близким нам землям и территориям, пусть даже это путь длиной в 10 000 километров. В одной из своих брошюр активисты, выступающие против строительства железнодорожной линии Лион-Турин, пишут: «Что значит придерживаться позиции No TAV? Это значит исходить из простого условия: “Высокоскоростной поезд никогда не пройдёт по долине Валь-ди-Суза”, – и следовательно, выстраивать жизнь так, чтобы осуществить это условие. За последние двадцать лет множество людей сплотилось вокруг этого убеждения. И целый мир перестраивается на основе этой очень конкретной позиции, отступать от которой мы не собираемся. Борьба в долине Валь-ди-Суза затрагивает весь мир, и не потому, что мы боремся за “общее благо”, а потому что в этой борьбе рождается общее представление о благе. Это представление сталкивается с другими идеями, защищается от тех, которые пытаются его уничтожить, и соединяется с теми, которые ему близки».

3. Любой геополитик и специалист по благоустройству территории может написать, что «за последние двадцать лет конфликты, назревающие вокруг территориального планирования, достигли такой степени напряжённости, что кажется, будто мы наблюдаем постепенный сдвиг конфликтности общества из социальной сферы в территориальную. Чем дальше отступает социальная борьба, тем бóльшую силу набирает борьба за территорию». С этим утверждением действительно хочется согласиться, глядя на то, как в последние годы голоса, доносящиеся из далёких гор вокруг Валь-ди-Суза, задают тон политических дебатов в Италии; видя, какой объединяющей силой обладает борьба против транспортировки радиоактивных отходов в контейнерах типа «кастор» в немецкий регион Вендланд; отмечая решимость тех, кто сражается против золотодобывающей компании Hellas Gold в посёлке Иериссос на побережье Халкидики, и тех, кто смог добиться отсрочки строительства мусоросжигательного объекта в Кератее на Пелопоннесе. В итоге всё больше революционеров набрасываются на так называемые «местные битвы» с той же жадностью, с какой ещё вчера они хватались за «социальную борьбу». Даже марксисты – не прошло и века – задумались о том, не стоит ли пересмотреть территориальный аспект всех тех забастовок и заводских сражений, в которых участвовали в конечном счёте не только рабочие, но и целые регионы, и предпосылкой которых была, вероятно, в большей степени сама жизнь, нежели простой вопрос оплаты труда. Ошибка этих революционеров в том, что они воспринимают местность так же, как они воспринимали рабочий класс – то есть как некое явление, существовавшее до борьбы. Следуя этой логике, они полагают, будто сейчас требуется создать новый интернационал для сопротивления «ненужным и навязанным крупным проектам» и будто этот интернационал укрепит и распространит сопротивление. Однако они не учитывают тот факт, что сама борьба, изменяя повседневный облик воюющих территорий, придаёт плотность тому местному окружению, которое до этого было чем-то совершенно эфемерным. «Протестное движение не ограничилось обороной “территории” в её первоначальном виде: оно обживало эту территорию с расчётом на возможное будущее <…>. Оно создало и построило её, оно придало ей структуру», – отмечают противники TAV. Фурио Йези утверждал, что «в период открытого мятежа, организуя защиту и нападение, мы приспосабливаем город под себя намного быстрее, чем нам это удавалось в детстве, когда мы играли на улицах, или же позже, когда мы гуляли по городу за руку с девушкой»⁶⁵. То же справедливо и для обитателей долины Валь-ди-Суза: они никогда бы так досконально не изучили свою долину и не привязались бы к ней так сильно, если бы не те тридцать лет, что они провели в битве против грязных планов Европейского союза.

Эти разные битвы, истинная цель которых вовсе не «территория», объединяет не их противостояние одной и той же капиталистической реорганизации, а тот образ жизни, что зарождается и по новой выстраивается в процессе самого конфликта. Их прежде всего связывают акции сопротивления – блокада, захват, мятеж, саботаж, представляющие собой прямые удары по производству ценностей, которое организуется посредством информационного и товарного оборота, а также присоединения «инновационных территорий». Возникающая в процессе сила – это не то, что нужно направить на победу, это и есть сама победа, поскольку с каждым шагом наша сила только возрастает. С этой точки зрения у инициативы «Засей свою ОЗ» очень удачное название. Местные жители захватили земли, изъятые под строительство аэропорта Нотр-Дам-де-Ланд, и возобновили на них сельскохозяйственные работы. Подобная акция тотчас же обрисовывает для её участников длительные перспективы – в любом случае более длительные, чем какие-либо планы традиционных общественных движений, – а также подталкивает их к более обстоятельным размышлениям о жизни в ОЗ и о её будущем. Безусловно, такой ракурс изначально предполагает распространение деятельности за пределы Нотр-Дам-де-Ланд. Что сейчас и происходит во всём департаменте Тарн.

Противопоставление местного глобальному может привести к крайне губительным последствиям. Местное – это не обнадёживающая альтернатива глобализации, а её общий результат: пока мир не знал глобализации, моё место жительства было просто знакомой территорией, и эту территорию я не считал «местной». Местное – это изнанка глобального, его издержки, побочный продукт, а не нечто, способное его победить. Местным называется лишь то, откуда нам в любой момент может потребоваться уехать по работе, для лечения или в отпуск. Местное – это возможность совместного проживания в сочетании с совместным отчуждением. Это противоречие глобального, которое мы или обосновываем, или нет. Теперь каждый самобытный мир предстаёт перед нами таким, какой он есть: он – складка в общем мире, а не его материальная внешняя оболочка. Попытки отнести к разряду незначительных «местных боёв» (как если бы речь шла о «местном колорите», об эдаком фольклорном шарме) такие события, как сражения в долине Валь-ди-Суза, на побережье Халкидики или на земле народа мапуче, сражения мирового значения, которые полностью изменили территорию и людей, – не что иное, как классический приём нейтрализации. Оправдывая себя тем, что это периферийные территории, Государство старается отодвинуть их на политические окраины. Кому, кроме мексиканского правительства, придёт в голову назвать сапатистское восстание и всё, случившееся после него, «местным сопротивлением»? И тем не менее это действительно самое что ни на есть местное вооружённое восстание против неолиберального натиска, которое, при этом, вдохновило мировое движение против «глобализации». Суть этой успешной контроперации сапатистов заключалась в том, чтобы, изначально вырвавшись из национальных рамок, а соответственно, и отказавшись от второстепенной роли «местного сопротивления», вступить в союз с различными силами по всему миру. Таким образом, им удалось припереть к стене мексиканское Государство, которое дважды продемонстрировало беспомощность: на собственной территории и за пределами границ. Такой манёвр беспроигрышен, и его легко воспроизвести.

Местным оказывается всё, даже глобальное. Последнее, правда, ещё нужно локализовать. Неолиберальная гегемония возникает, собственно, в силу того, что она парит в воздухе, распространяясь по многочисленным и, как правило, неочевидным каналам, и в результате она кажется непобедимой, поскольку её расположение трудно установить. Чем пенять на Уолл-Стрит как на некоего небесного хищника, правящего миром точно так же, как вчера им правил Бог, нам бы следовало локализовать материальные и человеческие ресурсы, проследить за связями непосредственно от торгового зала биржи до последней ниточки. Мы бы быстро поняли, что трейдеры – обычные дураки, не заслуживающие своей злодейской славы, но мы бы также поняли, что идиотизм – великая сила в нашем мире. Неплохо было бы задуматься о существовании таких чёрных дыр, как клиринговые организации Euronext или Clearstream⁶⁶. То же касается и Государства, в основе которого, как предположил один антрополог, лежит, вероятно, всего лишь система личных связей. Государство – это мафия, победившая все остальные мафиозные группировки и получившая право объявить их преступниками. Раскрыть эту систему, очертить её контуры, выявить направления значит спустить её с небес на землю, водворить её на место. Здесь тоже необходимо провести исследование, и только оно способно снять с пьедестала тех, кто мнит себя гегемонами.

Есть и ещё одна опасность, подстерегающая всё то, что намеренно выдаётся за «местное сопротивление». Те, кто, надлежащим образом организовав повседневную жизнь, убеждаются в избыточности правительства, могут прийти к выводу, что существует некое базовое, дополитическое общество, где сотрудничество возникает естественным путём. Вполне логично, что в таком случае они поднимаются против правительства ради создания «гражданского общества». Разумеется, всему этому сопутствует идея стабильного, мирного, однородного человечества, управляемого благими намерениями и предрасположенного – согласно исконно христианским традициям – ко взаимопомощи, добру и состраданию. «Непосредственно в мгновение триумфа, – пишет одна американская журналистка по поводу аргентинского восстания 2001 года, – кажется, будто революция уже, сразу же, сдержала обещания: все люди – братья, кто угодно может выразить своё мнение, эмоции бьют через край, солидарность сильна, как никогда. В силу исторических обстоятельств, при формировании нового правительства бóльшая часть этого мощного потенциала передаётся Государству, а не гражданскому обществу: <…> Переходный этап между двумя режимами, очевидно, наиболее приближен к анархистскому идеалу общества без Государства: это тот короткий период, когда действовать может каждый, а высшая власть не принадлежит никому, когда общество постепенно само себя создаёт». Так и настал бы новый день для разумного, ответственного человечества, способного самостоятельно о себе заботиться и жить в мудром и уважительном согласии. Но это бы подразумевало, что борьба заканчивается, произведя на свет безоговорочно благородную человеческую природу, а на самом деле такое человечество зарождается именно в условиях борьбы. Хвалебные речи в адрес гражданского общества всего лишь переносят в мировой контекст историю идеального взросления, в результате которого мы якобы сможем обойтись без наставника – Государства, – поскольку на нас, наконец, снизойдёт понимание и мы, наконец, заслужим право на самоуправление. Эта проповедь распространяется и на все сопутствующие взрослению напасти: известные проблемы с ответственностью, переигранная доброжелательность, вытеснение жизненно важных эмоций, наполняющих детство, среди коих – склонность к игре и к конфликту. Безусловно, основная ошибка заключается в следующем: сторонники гражданского общества – по крайней мере со времён Локка – всегда отождествляли «политику» с плачевными последствиями коррупции и несостоятельности правительства, в то время как фундамент общества представлял собой природное явление, не омрачённое историей. А история, по их мнению, – это не что иное, как череда ошибок и неточностей, которые лишь отдаляют становление удовлетворённого общества. «Основной целью вступления людей в общество является стремление мирно и безопасно пользоваться своей собственностью»⁶⁷. А потому все, кто противостоит правительству во имя «общества» – какими бы радикальными ни были их требования – в глубине души хотят лишь покончить с историей и политикой, то есть с самой возможностью конфликта, то есть с жизнью, с живой жизнью.

Мы же исходим из иного предположения: не существует ни «природы», ни «общества». Вырывать человечество из того нечеловеческого, что образует привычный для всех мир, и объединять искалеченных таким образом людей под флагом «общества» – это дикость, которой пора положить конец. Во всех уголках Европы найдутся «коммунисты» или социалисты, готовые предложить национальные антикризисные меры: выйти из зоны евро, восстановить добротную, однородную и упорядоченную целостность в пределах границ – вот их решение. Эти калеки всё ещё продолжают ощущать фантомную конечность. А что же до добротной и упорядоченной целостности – тут их всегда перещеголяют фашисты.

Итак, мы говорим не об обществе, а о мирах. О войне против общества речи тоже нет: объявить войну выдумке значит претворить её в жизнь. Над нашими головами нет социального неба, а есть лишь мы сами и все те связи, дружба, близость, родство и расстояния, из которых сплетена наша жизнь. Есть лишь некоторое количество нас, есть силы, совершенно погружённые в ситуацию, и их способность разветвляться, проникая в труп общества, который без конца то разлагается, то вновь срастается. Кишение миров, мир, состоящий из целого вороха миров и пронизанный внутренними конфликтами, притяжениями и толчками. Построить мир значит установить некий порядок, найти или не найти место для каждой вещи, каждого существа, каждого устремления и учитывать это место, изменяя его при необходимости. При каждом появлении нашей партии – будь то на оккупированной площади, в гуще мятежной толпы или в будоражащей фразе, написанной на стене, – усиливается чувство, что за этим стоим именно «мы», повсюду, даже там, где никогда не ступала наша нога. Вот почему главный долг революционеров – заботиться о мирах, которые они создают. Как доказали сапатисты, тот факт, что каждый мир находится в ситуации, никоим образом не мешает и даже, наоборот, способствует его всеобщности. Универсальное, – как сказал один поэт⁶⁸, – это местное минус стены. Скорее, существует некий потенциал универсализации, который связан с углублением в себя, с усилением того, что ощущается в любой точке мира. Не нужно выбирать между заботой о том, что мы созидаем, и нашей политической ударной силой. Ударная сила происходит непосредственно из яркости переживаний, из чувства радости, из новых форм самовыражения, из коллективной способности выдерживать те испытания, о которых свидетельствует наша сила. В этом повсеместном хаосе общественных взаимоотношений революционеры должны выделяться именно благодаря интенсивности мыслей, чувств, гибкости и организованности, которой им удаётся добиться, а вовсе не за счёт склонности к обособлению и бессмысленной непримиримости или же за счёт чудовищной гонки за иллюзорной радикальностью. Их истинная сила содержится не в идеологической последовательности, а во внимании к процессу и в чуткости, которую они способны проявить.

Непонимание, нетерпеливость и небрежность – вот наши враги.

Реальность – это то, что сопротивляется.

Пуатье, баптистерий Св. Иоанна Крестителя, 10 октября 2009