1. История пятнадцати лет. 2. Избавиться от тяги к местному. 3. Сформировать силу, которая бы не была организацией. 4. Укреплять силу воздействия.

1. 3 июля 2011 года после выселения Свободной Республики Маддалены десятки тысяч человек бесконечной чередой шли к строительной площадке, оккупированной силами полиции и армии. В тот день в долине Валь-ди-Суза разразилась настоящая битва. Демонстрантам в boschi[60], в лесах, даже удалось схватить и разоружить одного не в меру бойкого карабинера. Почти все, от парикмахера до старушки, вооружились противогазами. А те, кому возраст не позволил выйти из дома, кричали нам вдогонку с порога: “Ammazzateli!” – «Убейте их!» Оккупантов так и не удалось вытеснить из опорного пункта. На следующий день все итальянские газеты в один голос пересказывали враки полиции: «Маалокс и нашатырный спирт: герилья Чёрного Блока», и т. д. В ответ на эту лживую пропагандистскую кампанию была созвана пресс-конференция. Реакция участников движения звучала так: «Что ж, если штурмовать строительную площадку может только Чёрный Блок, значит мы все – Чёрный Блок!» Десятью годами ранее, практически день в день, холопская пресса точно так же объяснила побоище в Генуе: группировка неизвестного происхождения под названием Чёрный Блок проникла в ряды демонстрантов и собственноручно устроила в городе резню. В общественных спорах столкнулись лидеры демонстрации, утверждавшие, что под видом вышеупомянутого Чёрного Блока действовали на самом деле полицейские в штатском и те, кто считал эту группировку террористической организацией со штаб-квартирой за границей. По меньшей мере можно сказать, что полицейская риторика ничуть не изменилась, в отличие от самого движения, которое проделало внушительный путь.

С точки зрения нашей партии, стратегический анализ последних пятнадцати лет так или иначе начинается с антиглобалистского движения, этой последней всемирной атаки на капитализм. Неважно, чтó мы берём за точку отсчёта этого движения: демонстрацию против Маастрихтского договора, прошедшую в Амстердаме в 1997 году, женевские протесты 1998 года против ВТО, Carnival Against Capital[61], проведённый сначала в Лондоне в июне 1999 года, а затем в ноябре того же года в Сиэтле. И неважно, считаем ли мы, что пик движения наступил в Генуе, или что оно ещё теплилось в Хайлигендамме в 2007 году или в Торонто в июне 2010-го. Точно одно: в конце 1990-х годов возникло движение планетарного масштаба, направленное против крупных международных компаний и мировых правительственных структур (МВФ, Всемирный банк, Европейский союз, Большая восьмёрка, НАТО и т. д.). Глобальная контрреволюция, использовав в качестве предлога события 11 сентября, выступила с политическим ответом антиглобализму. Раскол, наметившийся после Генуи непосредственно внутри «западных обществ», необходимо было перекрыть любыми средствами. Вполне логично, что осенью 2008 года «кризис» назрел в самом сердце капиталистической системы, в той точке, которая была излюбленной мишенью антиглобалистской критики – в финансовой системе. Произошло это потому, что контрреволюция, какой бы массовой она ни была, способна лишь заморозить противоречия, но устранить их она не может. В итоге – опять же вполне логично – на поверхности возникает именно то, что в течение семи лет безжалостно подавляли: «В декабре 2008 года, – подытожил один из наших греческих соратников, – по всей стране была Генуя, и продолжалась она целый месяц». За это время подо льдом созрели противоречия.

В истории антиглобалистское движение так и останется первым трогательным и беспомощным броском всемирной мелкой буржуазии против капитализма. Своеобразным предчувствием неминуемой пролетаризации. Среди исторических профессий мелкой буржуазии – таких как врач, журналист, адвокат, художник или преподаватель – нет ни одной специальности, которая не пригодилась бы для активизма: street medics[62], альтернативный репортёр Indymedia[63], legal team[64] или специалист в области солидарной экономики. Недолговечность антиглобализма, несостоятельного во всём, вплоть до выступлений против саммита, когда одна поднятая дубинка может взвинтить толпу точно стаю воробьёв, согласуется с неустойчивостью самой буржуазии как промежуточного «некласса», с её исторической нерешительностью и политической слабостью. Недостаточная реальность одного объясняет недостаточное сопротивление другого. Как только подул зимний ветер контрреволюции, движение за какие-то несколько сезонов рассыпалось в пыль.

Если душой антиглобализма была критика мирового правительственного аппарата, то можно сказать, что «кризис» конфисковал эту критику у её идеологов: борцов и активистов. Всё то, что было доступным лишь ограниченным кругам политизированных фигур, отныне стало неоспоримой очевидностью для всех. Никогда прежде – до осени 2008 года – не было столько смысла, причём до такой степени понятного всем смысла, в том, чтобы устраивать погромы в банках. Но именно поэтому никогда ещё не было так мало смысла в том, чтобы этим занималась только маленькая группка профессиональных мятежников. Начиная с 2008 года события разворачивались так, словно антиглобалистское движение растворилось в реальности. Оно исчезло собственно потому, что оно себя реализовало. Как будто вся его основная лексика перешла в общественное достояние: кто ещё сомневается в бессовестной «диктатуре финансов», в политической направленности реструктуризации, совершаемой по требованию МВФ, в алчном капиталистическом «разграблении окружающей среды», в безумной самонадеянности ядерного лобби, в повсеместной и совершенно наглой лжи, в неприкрытой коррупции управленцев? Кого ещё не приводит в содрогание односторонняя коронация неолиберализма, служащая ему лекарством от собственного краха? Стóит вспомнить, что все те убеждения, на которые опирается сегодня здравый смыл, ещё десять лет назад высказывались лишь в кругах активистов.

«Люди» разграбили антиглобалистское движение целиком, включая весь арсенал его методов. У повстанцев на Пуэрта-дель-Соль была своя Legal Team, своя Medical Team[65], свой Info point[66], свои «хактивисты» и походные палатки – точь-в-точь как на любой вчерашней акции протеста против саммита или в любом лагере “No Border”[67]. В самый центр испанской столицы были перенесены те же самые формы собраний, та же организация barrios[68] и комиссий и даже те же нелепые условные жесты, которые сопровождали антиглобалистское движение. Ранним утром 15 июня 2011 года барселонские активисты acampadas[69]⁸¹, собравшись многотысячной толпой, попытались заблокировать здание парламента Каталонии, чтобы сорвать принятие «плана жёсткой экономии» – точно так же, как несколькими годами ранее демонстранты не пускали представителей стран-членов МВФ в конференц-центр. Book Bloc[70] – акция, английского студенческого движения 2011 года – это перенесённая в контекст «социального движения» тактика Tute Bianche[71]⁸², которая применялась во время митингов против саммитов. 22 февраля 2014 года, когда в Нанте проходила демонстрация против строительства аэропорта, протестный метод, предусматривающий действия маленьких мобильных групп людей в масках, стал настолько популярным, что все разговоры о «Чёрном Блоке» были всего лишь попыткой подвести новое явление под старое понятие, если не просто вошедшей в употребление фразой министра внутренних дел. Когда полиция обнаруживает всюду лишь действия «радикальных группировок», то нетрудно понять, что таким образом она старается замаскировать проблему всеобщей радикализации.

2. Итак, наша партия вездесуща, но сейчас она не у дел. Когда антиглобалистское движение сошло на нет, то и перспектива всемирного движения таких же масштабов, как и сам капитализм (а значит, движения, способного ему противостоять) оказалась недостижимой. Следовательно, первый вопрос, возникший перед нами, звучит так: каким образом совокупность сил, погружённых в ситуацию, может приобрести мировое влияние? Каким образом совокупность коммун может образовать историческую партию? Иными словами, на определённом этапе нам нужно было отказаться от ритуальных протестов против саммитов со всеми этими профессиональными активистами, наводящими тоску puppetmasters[72], предсказуемыми массовыми беспорядками, бесконечными лозунгами и отсутствием смысла, чтобы почувствовать связь с теми территориями, на которых мы живём; нам нужно было избавиться от глобальной абстракции. Но как теперь избавиться от тяги к местному?

Традиционно революционеры полагают, что их партия сможет объединиться, обозначив общего врага. Это их неизлечимый диалектический недуг. «Диалектическая логика, – говорил Фуко, – это такая логика, которая сводит противоречащие термины к однородному элементу. Эту диалектическую логику я предлагаю заменить тем, что я бы назвал логикой стратегии. А логика стратегии не сводит противоречащие термины к однородному элементу, обещающему их разрешение в единстве. Она призвана установить, какие связи между разрозненными терминами возможны, а какие остаются несвязанными. Логика стратегии – это логика соединения разнородного, а не логика гомогенизации противоречивого»⁸³.

Никогда никакая действенная связь между коммунами, между разнородными силами – силами в ситуации – не установится через выявление общего врага. Если до сих пор, после сорока лет борьбы, активисты так и не смогли чётко понять, кто их враг: отчуждение, эксплуатация, капитализм, сексизм, расизм, цивилизация или же вообще всё существование целиком, то это значит, что неверно поставлен вопрос, что этот вопрос в принципе не имеет смысла. Врага нельзя так просто обозначить, оторвавшись от всех наших установок и переместившись невесть в какое политическое или философское измерение. После такого разрыва все кошки серы, реальность окутана дымкой неизвестности, которую мы сами же и нагнали: всё кажется враждебным, холодным, безучастным. Активист может ополчиться против чего угодно, но так или иначе он сражается с некоей формой пустоты, своей собственной пустоты – с бессилием и ветряными мельницами. Для того, кто отталкивается от окружающего пространства, – от среды общения, от местности, в которой он живёт, от предприятия, на котором работает, – линия фронта намечается сама, опытным путём, при непосредственном контакте. Кто батрачит на сволочей? Кто не хочет пачкать руки? Кто рискует ради того, во что верит? До какой грани готов дойти противник? Перед чем он пойдёт на попятную? На что он опирается? Не какое-нибудь одностороннее решение, а сам опыт даёт нам ответ на эти вопросы – в каждой отдельной ситуации, при каждой отдельной встрече. Здесь враг уже не та эктоплазма, которую можно материализовать, просто обозначив её. Враг – это нечто данное, навязанное каждому человеку, не отстранившемуся от того, кто он и где он, в попытке перенестись (из подобного отчуждения) в абстрактное пространство политики – в настоящую пустыню. Да и даётся враг лишь тем, кому ещё хватает жизненной силы, чтобы инстинктивно не избегать столкновений.

Каждая провозглашённая коммуна порождает вокруг себя новую географию, а иногда даже формирует её на расстоянии. Там, где раньше простиралась лишь однообразная территория, равнина, где всё было взаимозаменяемо и неразличимо, где царила серость и равнозначность, коммуна выстраивает горную цепь, внушительный рельеф с ущельями, вершинами, ошеломляющими переходами между друзьями и неприступными обрывами между врагами. Всё уже не так просто, а если и просто, то по-другому. Любая коммуна создаёт политическую территорию, которая разрастается в длину и в ширину. И именно этим движением она прокладывает пути, ведущие к другим коммунам, сплетает нити и связи, образующие нашу партию. Наша сила зарождается не в процессе выявления врага, а в стремлении вписать одних в географию других.

Всех нас оставило сиротами то время, когда мир был ошибочно поделён на сообщников и друзей капиталистического блока. Когда советская подделка разбилась вдребезги, исчезла и вся понятная нам координатная сетка. Ни одна идеология не позволяет издали отличить друга от врага, как бы отчаянно некоторые ни пытались восстановить обнадёживающую систему отсчёта, в которой Иран, Китай, Венесуэла или Башар аль-Асад выступают героями борьбы с империализмом. Кто может отсюда разглядеть суть восстания в Ливии? Кто может отделить на захваченной площади Таксим отголоски кемализма от стремления к новому миру? А Майдан? Как насчёт Майдана? Нужно пойти и посмотреть. Нужно встретиться. И распознать среди множества движений дружественные общины, потенциальных союзников, необходимые конфликты, руководствуясь логикой стратегии, а не диалектики.

«С самого начала, – написал более сорока лет назад наш соратник Делёз, – мы должны занимать более центристскую позицию, чем сами центристы. Очевидно, что революционная машина не может ограничиться местными и точечными схватками: она гиперцентрализована и побуждаема гипержеланием, а потому ей нужно быть всем сразу. Следовательно, проблема заключается в природе унификации, которая должна происходить трансверсально, через многообразие, а не вертикально, не так, чтобы подавить это многообразие, свойственное желанию»⁸⁴. Как только между нами формируются взаимосвязи, то эта разрозненность, эта расколотая картография перестаёт быть слабым местом нашей партии и даже, наоборот, позоволяет нам сбить прицел противника. Как говорил один из наших каирских друзей летом 2010 года: «Мне кажется, что до сих пор положение в Египте спасало только то, что у этой революции нет лидера. Вот что, видимо, больше всего ставит в тупик полицию, Государство и правительство. Некому отрубить голову, чтобы всё прекратилось. Как вирус постоянно мутирует для самосохранения, так и мы сохраняли эту народную организацию: лишённую какой-либо иерархии, совершенно горизонтальную, органическую, рассеянную». Структура, не имеющая ничего общего с Государством, с организацией, может быть только рассредоточенной и фрагментарной, и из этой россыпи она черпает энергию для расширения. Мы же должны создать условия для встречи, коммуникации, понимания и сговора между местными образованиями. Революционер отчасти взял на себя роль переводчика. У мятежа нет своего эсперанто. И не повстанцы должны учить язык анархистов, а анархисты должны стать полиглотами.

3. Следующая трудность, возникшая перед нами, состоит вот в чём: как сформировать силу, которая бы не была организацией? Уже целый век ведутся споры о «стихийности или организации», и должно быть, здесь тоже неверно поставлен вопрос, поскольку до сих пор обоснованного ответа найти не удалось. Эта мнимая проблематика опирается на слепоту, неспособность увидеть организационные формы, подспудно присутствующие во всём, что называется «стихийным». Любая жизнь, а тем более любая коллективная жизнь, сама распространяет типы существования, манеру речи, способы производства, разновидности любви, методы борьбы, то есть закономерности, привычки, язык – в общем, формы. Дело лишь в том, что мы научились не замечать форму всего живого. Форма для нас – это изваяние, структура или скелет, но уж никак не существо, которое движется, ест, танцует, поёт и бунтует. Истинные формы неотделимы от жизни, и прочувствовать их можно только в движении. Один из наших египетских товарищей рассказывал: «Никогда в Каире не было столько жизни, как во время первого восстания на площади Тахрир. Поскольку всё разом вышло из строя, каждый ухаживал за тем, что его окружало. Люди выносили мусор, сами подметали тротуары и кое-где даже перекрашивали их, рисовали на стенах фрески, заботились друг о друге. Даже движение на дорогах чудесным образом превратилось в свободный поток, как только с улиц исчезли регулировщики. Неожиданно мы осознали, что у нас всё это время отнимали право на самые простые действия, благодаря которым город принадлежит нам, а мы – ему. На площадь Тахрир приходили люди и совершенно естественно искали, чем помочь: они шли на кухню, переносили на носилках раненых, рисовали плакаты, мастерили щиты и пращи, общались, сочиняли песни. Мы обнаружили, что государственная организация была на самом деле полной дезорганизацией, потому что она не признавала человеческую способность к самоорганизации. На площади Тахрир никто не отдавал приказов. Очевидно, что если бы кому-нибудь пришло в голову всех организовать, то немедленно воцарился бы хаос». Мы все хорошо помним знаменитое письмо Курбе времён Коммуны: «Париж – настоящий рай: ни полиции, ни глупостей, ни поборов, ни грызни. Париж катится сам, как по рельсам, всегда бы было так! Словом, полный восторг»⁸⁵. Подобные восторженные рассказы очевидцев – постоянная величина в Истории, начиная с коллективизаций в Арагоне в 1936 году и заканчивая захватами площадей в последние годы: война всех против всех – это не то, что происходит, когда Государства нет, а то, что Государство искусно организует, пока оно есть.

Тем не менее если мы признаём формы, которые стихийно порождает жизнь, это ни в коем случае не значит, что мы можем поддерживать эти формы, расширять их и вносить надлежащие изменения, полагаясь на стихийность. Наоборот, такие действия требуют неусыпного внимания и жёсткой дисциплины. Но это не то оперативное, кибернетическое, сиюминутное внимание, свойственное всем активистам и менеджерам первого звена, которые боготворят систему, подвижность, feed-back[73] и горизонтальность и которые руководят всем снаружи, не вникая. Это не та внешняя, околовоенная дисциплина старых организаций, выросших из рабочих движений и превратившихся, кстати, почти всюду в придаток Государства. Внимание и дисциплина, которые мы имеем в виду, направлены на движущую силу, на её состояние и на её укрепление. Они отслеживают признаки того, что может ей навредить, они предвидят то, что её увеличивает. Они никогда не путают невмешательство с наплевательством – бичом всех коммун. Они смотрят за тем, чтобы мы всё не перемешали, собираясь всем поделиться. Они вовсе не привилегия избранных, а всеобщее право на инициативу. Они представляют собой одновременно условие и предмет настоящего совместного пользования, а также залог его соразмерности. Они – наш оплот в борьбе против тирании неформального подхода. Они – сама материя нашей партии. Сорок лет неолиберальной контрреволюции вычеркнули из нашей памяти в первую очередь эту связь между дисциплиной и радостью. И теперь мы её вновь для себя открываем: истинная дисциплина ориентирована не на внешние атрибуты организации, а на укрепление внутренней силы.

4. Волюнтаризм, точно врождённый недуг, терзает революционную традицию. Жить ради завтрашнего дня, шагать к победе – вот один из немногих способов пережить нескрываемый ужас настоящего. Другой способ, причём худший и банальнейший, – это цинизм. Однако в такие времена революционерам скорее бы следовало терпеливо укреплять свою силу. Этот вопрос долго отодвигала на второй план уже изжившая себя тема захвата власти, и теперь необходимость его решения застала нас врасплох. Отыщется немало бюрократов, точно знающих, как использовать силу нашего движения, а вернее, как сделать из неё средство – средство, которое с нами покончит. Но о силе как таковой мы задумываться не привыкли. Мы смутно представляем себе её существование, мы чувствуем её колебания, но обращаемся мы с ней так же небрежно, как и со всем «экзистенциальным». Наша относительная безграмотность в этой области сродни прогнившей начинке радикальных кругов: каждая мелкая инициативная группка, воюющая со свойственной ей патетикой за крупицы политического рынка, наивно полагает, что ей удастся укрепить свои позиции, если она ослабит соперников, осыпав их клеветой. Это ошибка. Мы становимся сильнее тогда, когда сражаемся с врагом, а не когда унижаем его. Людоед и тот ведёт себя достойней: он пожирает своего врага, а следовательно, он уважает его настолько, что хочет насытиться его силой.

Поскольку в данный момент мы не можем опираться на революционную традицию, нам стóит обратиться к сравнительной мифологии. Известно, что Дюмезиль, изучая индоевропейскую мифологию, пришёл к своей знаменитой трифункциональной теории: «За фигурами священников, воинов и производителей стоят иерархические “функции” магического и юридического господства, физической и в основе своей военной силы, умиротворённого и плодовитого изобилия»⁸⁶. Оставим в стороне иерархию «функций» и поговорим лучше об измерениях. Скажем так: у каждой силы есть три измерения – дух, мощность и богатство. Укрепляться она может лишь при условии, что сохранит все три измерения вместе. Революционное движение как историческая движущая сила включает в себя духовную составляющую (которая может принимать любую форму: теоретическую, литературную, художественную или метафизическую), боеспособность (которая может выражаться в нападении или в самозащите) и изобилие материальных средств и территорий. Эти три измерения по-разному соединяются во времени и в пространстве, каждый раз порождая единственные в своём роде формы, мечты, силы и истории. Но каждый раз, когда одно из измерений теряет связь с остальными и отделяется, движение приходит в упадок. Оно перерастает в вооружённый отряд, в секту теоретиков или в альтернативную организацию. Красные бригады, ситуационисты, ночные клубы, то есть, простите, «общественные центры» Неповинующихся⁸⁷ – всё это стандартный алгоритм революционного провала. Чтобы укрепить силу воздействия, каждое революционное движение должно продвигаться равномерно во всех областях. Сидеть на привязи у наступательной стратегии значит в конечном итоге остаться без разумных идей и опошлить изобилие средств. Прекратить теоретическое движение значит подставить себя под удар капитализма и потерять способность воспринимать жизнь на наших территориях. Перестать строить миры своими руками значит обречь себя на призрачное существование.

«Что такое счастье? Чувство, что сила крепнет, что препятствие преодолевается», – писал один друг.

Стать революционером значит уготовить себе сложное, но незамедлительное счастье.

Хотели бы мы высказаться кратко. Обойтись без генеалогий, этимологий и цитат. Чтобы хватило одного стиха, одной песни.

Хотели бы мы, чтобы можно было просто написать на стене слово «революция», и тотчас же вся улица занялась бы пламенем.

Но пришлось распутывать клубок настоящего, время от времени сводя счёты с тысячелетней ложью.

Пришлось сделать попытку переварить семь лет исторических судорог. И расшифровать мир, где замешательство расцвело на дереве заблуждений.

Мы нашли время написать эти слова в надежде, что остальные найдут время их прочитать.

Писательство – лишь суета, если только не пишешь для друзей. В том числе для друзей, с которыми пока не знаком.

В грядущие годы мы будем всюду, где пахнет палёным.

Во время передышек найти нас несложно.

Мы продолжим начатую здесь разъяснительную работу.

Будет ещё время и место для того, чтобы сплотить наши силы против логических мишеней.

Будет ещё время и место для того, чтобы собраться и всё обсудить.

Мы не знаем, пройдёт ли восстание как героический натиск или же оно обернётся всемирными рыданиями, превратится в резкий поток эмоций после десятилетий бесчувственности, убожества, глупости.

Нет гарантий тому, что фашистскую альтернативу не предпочтут революции.

Мы сделаем всё, что нужно.

Думать, нападать, строить – вот наш чудесный путь.

Этот текст – начало плана.

До очень скорого,

Невидимый комитет

Октябрь 2014