1. Странное поражение. 2. Пацифисты и радикалы – адское сочетание. 3. Управление как противоповстанческая мера. 4. Онтологическая асимметрия и счастье.

1. Каждый, кто провёл те декабрьские дни 2008 года в Афинах, понимает, чтó для западного мегаполиса значит слово «восстание». Банки превратились в развалины, полицейские участки осаждены, город захвачен. Владельцы бутиков перестали чинить витрины: этим пришлось бы заниматься каждое утро. От обыденного полицейского царства не осталось и следа, его поглотила волна огня и камней, носители которой были повсюду, а представителей не было нигде – подожгли всё, вплоть до рождественской ёлки на площади Синтагма. В какой-то момент силы правопорядка отступили: у них закончились гранаты со слезоточивым газом. И невозможно было понять, кто тогда завоевал улицу. Говорили, что это «поколение 600 евро», «старшеклассники», «анархисты», «шпана» – отпрыски албанских иммигрантов, говорили всё подряд, что попало. Пресса винила, как всегда, “koukoulophoroi”, «людей в капюшонах». На самом деле эта безликая исступлённая волна оставила анархистов далеко позади. У них бесцеремонно отобрали монополию на яростные акции и на лица в масках, на воодушевлённые граффити и даже на коктейль Молотова. Массовый бунт, о котором они уже и не мечтали, стал вдруг реальностью, но он не имел ничего общего с картинами, нарисованными их воображением. На свет появилась неведомая сущность, эгрегор, который не мог успокоиться, пока не спалил дотла всё, что нужно. Время горело огнём, мы разбивали настоящее в отместку за украденное у нас будущее.

События, происходившие в Греции в последующие годы, научили нас тому, чтó для западной страны значит словосочетание «противоповстанческие меры». Когда волна утихла, сотни группировок, образовавшихся повсеместно, даже в самых маленьких деревушках, старались держаться поближе к той пробоине, которая появилась в декабре. Здесь грабили супермаркет и сжигали добычу, снимаясь на видео. Там посреди бела дня штурмовали посольство в знак солидарности с тем или иным товарищем, подвергавшемся преследованиям в родной стране. Некоторые, вспомнив семидесятые годы в Италии и задумав нанести удар на высшем уровне, нападали с бомбой или с огнестрельным оружием на афинскую Биржу, на полицейских, на целые министерства или даже на штаб-квартиру Microsoft. Как и в семидесятые годы, левое правительство ввело «антитеррористические» законы. Участились облавы, аресты, судебные процессы. На какое-то время всё свелось к борьбе с «репрессиями». Договорившись с социалистическим правительством, Европейский союз, Всемирный банк и МВФ постановили, что Греция должна заплатить за этот непростительный мятеж. Нельзя недооценивать злопамятность богачей, их обиду на дерзость бедных. Было решено наказать всю страну и ввести ряд «экономических» мер, по степени жестокости сравнимых с самим мятежом, но растянутых на более длительный срок.

В ответ на это по призыву профсоюзов были организованы десятки всеобщих забастовок. Рабочие захватили министерства, жители заняли мэрии, «принесённые в жертву» университетские кафедры и больницы решили самоорганизоваться. И было «движение площадей». 5 мая 2010 года по центру Афин шагали 500 000 человек. Неоднократно совершались попытки поджечь парламент. 12 февраля 2012 года состоялась очередная всеобщая забастовка в знак отчаянного протеста против очередного плана жёсткой экономии. В то воскресенье уже вся Греция – пенсионеры, анархисты, чиновники, рабочие и бездомные вышли на улицу: накал достиг высшей точки. И когда центр Афин снова полыхал, именно тогда, в тот вечер, случился приступ ликования и усталости: движение ощущало свою силу и при этом отдавало себе отчёт в том, что не знает, как её использовать. С течением лет, несмотря на тысячи прямых действий, на сотни захватнических акций, на миллионы греков, вышедших из домов, опьянение бунта задохнулось в ловушке «кризиса». Безусловно, угли продолжают тлеть под слоем пепла; движение вылилось в другие формы, создало кооперативы, общественные центры, «децентрализованные файлообменные сети»⁴⁶ и даже самоуправляющиеся заводы и медицинские учреждения; в каком-то смысле оно стало более «конструктивным». Но мы всё равно потерпели поражение, проигран один из самых крупных наступательных боёв, из всех, что наша партия провела за последние годы, нас разбили долгами, несоразмерными тюремными сроками и всеобщим банкротством. Бесплатное барахло не заставит греков забыть о том, с какой решимостью идеологи противоповстанческой кампании собирались утопить страну в нищете. Власть пошатнулась, и тогда – лишь на секунду – показалось, что её больше нет; но ей удалось переместить границы столкновения и повернуть движение вспять. Греков шантажировали, заставив выбирать между «правительством или хаосом», а получили они и правительство, и хаос. И нищету в довесок.

Со своим анархистским движением, развитым сильнее, чем в любых других странах, со своим непокорным народом, не признающим сам факт управления, со своим изначально обанкротившимся Государством Греция может служить хрестоматийным примером для всех наших проигранных восстаний. Задать трёпку полиции, разгромить банки и временно привести в замешательство власть ещё не значит её свергнуть. Случай Греции демонстрирует, что без чёткого представления о победе мы только и можем, что проигрывать. Одной решимости поднять восстание недостаточно; в наших рядах ещё слишком много путаницы. Так пусть уроки поражений хотя бы чуть-чуть её прояснят.

2. Сорок лет победоносной контрреволюции на Западе заразили нас двумя болезнями-близнецами, одинаково тяжёлыми по отдельности, но в совокупности образующими беспощадный аппарат. Это пацифизм и радикализм.

Пацифизм обманывает всех и в первую очередь себя, выдавая публичное обсуждение и ассамблею за основную, законченную политическую модель. Именно из-за этого такая сила, как движение площадей, оказалась неспособной сдвинуться с отсчётной точки. Чтобы понять, что на самом деле представляет собой политика, придётся снова вернуться в Грецию, но на этот раз в период античности. Ведь именно там политика и возникла. Пацифисты не горят желанием об этом вспоминать, но изначально древние греки изобрели политику как альтернативный метод продолжения войны. Принцип городской ассамблеи напрямую унаследован от военного собрания. Равное право слова происходит от равенства перед смертью. Афинская демократия – это гоплитская демократия. Гражданином человек мог быть лишь постольку, поскольку он был солдатом; отсюда и исключение женщин и рабов. В такой неистово агонистической культуре, каковой была культура классической Греции, даже дискуссия воспринимается как военное столкновение, происходящее – на этот раз между гражданами – в области слова, где оружием служит искусство убеждения. Кстати, «агон» переводится как «ассамблея» и как «соревнование». Состоявшийся греческий гражданин – это человек, умеющий побеждать силой меча и слова.

Древние греки воспринимали и ассамблейную демократию, и войну прежде всего как организованную бойню, причём первое служило гарантией успешности второго. Впрочем, изобретение демократии признают за ними, как правило, умалчивая о её соотношении с разработкой довольно впечатляющего вида резни, а именно – фалангового боя, то есть такой формы строевого боя, где ловкость, мужество, смелость, сила и любые способности подменяются простейшей дисциплиной, полным подчинением индивида целому. Когда персы столкнулись со столь эффективной военной тактикой, которая ни во что не ставит жизнь пехотинца, они – как и множество других врагов, впоследствии потерпевших поражение от западных армий, – справедливо сочли её совершенно варварской. Таким образом, афинский крестьянин, который на глазах у своих близких героически идёт на смерть в первом ряду фаланги – это обратная сторона активного гражданина, принимающего участие в Буле. Обездвиженные руки трупов, усеивающих античное поле битвы, – это непременное условие, без которого не будет тех рук, что поднимаются в процессе обсуждения на собрании. Эта греческая модель войны так прочно укоренилась в западном сознании, что мы почти забываем об одной детали: пока гоплиты признавали победу за той из двух фаланг, которая в решающий момент битвы понесла наибольшее число потерь, но не сдала позиции, китайцы почти в то же самое время разрабатывали военную тактику, заключавшуюся в том, чтобы, наоборот, сократить потери, как можно дольше избегая прямого столкновения и пытаясь «выиграть битву без битвы» – даже если после победы поверженная армия всё равно полностью уничтожалась. Уравнение «война = вооружённое столкновение = резня» проделало путь от античной Греции до XX века: по сути, это извращённое западное представление о войне, существующее уже 2500 лет. А тот факт, что мы называем «войной с использованием иррегулярных вооружённых формирований», «психологической войной», «малой войной» или «герильей» тактику, которая во всех остальных частях света считается военной нормой, – лишь один из признаков этого извращения.

Искренний пацифист – а не тот, что пытается просто разумно обосновать собственную трусость, – умудрился дважды ошибиться в природе феномена, с которым он предположительно борется. Во-первых, войну нельзя свести к военному столкновению или к резне, а во-вторых, как раз война и составляет основу политики ассамблей, за которую он ратует. «Истинный воин, – говорил Сунь Цзы, – не воинственен, истинный боец не жесток, а победитель избегает сражения». Два мировых конфликта и ужасающая всепланетная борьба с «терроризмом» показали нам, что самые кровопролитные кампании по истреблению людей проводятся во имя мира. Отказ от войны фактически выражает лишь инфантильное или старческое нежелание допускать существование инакости. Война – это не резня, а логика, стоящая во главе взаимоотношений между разнородными силами. Войну ведут повсюду, во всевозможных формах и зачастую пацифистскими средствами. Если есть несметное количество миров, несократимое множество жизненных форм, то война – это закон их сосуществования на Земле. Ведь никогда нельзя предсказать исход их встречи: противоположности не живут в изолированных мирах. Если мы – не целостные личности, обладающие неизменными чертами, как подразумевает распределение общественных ролей, а эпицентр борьбы между различными силами, расположение коих сулит лишь временное равновесие, то следует, наконец, признать, что война разворачивается у нас внутри – священная война, как говорил Рене Домаль. Мирное существование возможно настолько же, насколько оно нужно. Конфликт – это сама ткань сущего. Остаётся только освоить искусство конфликта, то есть искусство жизни в ситуациях, требующее скорее чуткости и экзистенциальной подвижности, нежели желания растоптать всё, в чём мы себя не узнаём.

Соответственно, пацифизм свидетельствует или о беспросветной глупости, или об отъявленном двуличии. Даже в нашей иммунной системе всё основано на отличии дружественного от вражеского, иначе бы мы давно передохли от рака или любого другого аутоиммунного заболевания. Хотя мы всё же умираем и от рака, и от аутоиммунных заболеваний. Тактический отказ от прямого столкновения – сам по себе лишь военная хитрость. Совершенно понятно, почему Коммуна Оахаки сразу же объявила себя пацифистской. Никто не собирался уклоняться от войны, необходимо было лишь избежать поражения в столкновении с мексиканскими властями и их головорезами. Как говорили наши каирские товарищи: «Не стоит путать тактику, к которой мы прибегаем, выступая за “отказ от насилия”, с превращением отказа от насилия в фетиш». Однако же как нужно исказить историю, чтобы найти людей, пригодных для роли предшественников пацифизма! Так и с беднягой Торо – ещё его труп не остыл, а его уже превратили в теоретика Гражданского неповиновения, обкорнав заголовок его книги «Resistance to civil government»⁴⁷. Разве не писал он чёрным по белому в «Речи в защиту капитана Джона Брауна»: «Я считаю, что винтовки Шарп и револьверы в кои-то веки пошли в ход ради благого дела. Оружие оказалось в руках тех, кто умел им пользоваться. Тот же гнев, что однажды уже прогнал неугодных из храма, ещё раз сослужит свою службу. Вопрос заключается не в том, каким будет оружие, а в том, с какой мыслью его возьмут в руки»?⁴⁸ Но больше всего веселит в этой ложной генеалогии то, что из Нельсона Манделы, главного организатора вооружённой борьбы АНК⁴⁹, сделали вселенскую икону мира. Вот что сообщает он сам: «Я сказал, что время пассивного сопротивления прошло, что стратегия отказа от насилия бесполезна и что она никогда не свергнет белое меньшинство, готовое держаться за власть любой ценой. Я сказал, что насилие – это единственное оружие, которое уничтожит апартеид, и что мы должны быть готовы применить его в ближайшем будущем. Толпа ликовала, громче всех аплодировали и кричали молодые люди. Они были готовы к действию, о котором я говорил. Тогда я запел песню о свободе, и в ней были такие слова: “Вот наши враги, возьмёмся за оружие и ринемся в бой”. Я пел и толпа стала подпевать, а в конце я указал на полицию и сказал: “Смотрите, вот они, наши враги!”».

Десятилетия усмирения масс и нагнетания массовых страхов превратили пацифизм в стихийное политическое сознание гражданина. Теперь с этим печальным положением дел приходится сражаться при каждом шаге. На пацифистов, которые сдавали полиции одетых в чёрное повстанцев, мы насмотрелись на площади Каталонии в 2011 году, а в 2001 году мы видели, как они линчевали «Чёрный блок» в Генуе. В качестве ответной реакции революционные круги выработали, точно некое антитело, образ радикала – того, кто во всём противостоит гражданину. Один налагает на насилие моральный запрет, а второй отвечает чисто идеологическим оправданием насилия. Там, где пацифист пытается заявить о своей непричастности к мировым событиям и сохранить репутацию положительного героя, не совершившего ничего дурного, радикал заявляет о своей полной непричастности к «существующему миропорядку», предпринимая мелкие нелегальные действия, приукрашенные бескомпромиссными «принципами». Оба стремятся к безупречности, один – при помощи насилия, другой – от насилия отказываясь. Друг для друга они – бельмо на глазу. Неизвестно, долго ли бы эти две фигуры продержались, если бы они не оттеняли друг друга. Как будто радикал живёт лишь затем, чтобы вызывать у пацифиста дрожь, и наоборот. Неслучайно с 1970-х годов Библией американской гражданской борьбы стала книга Саула Алинского “Rules for Radicals”[36]. Дело в том, что пацифистов и радикалов объединил общий отказ от мира. Они наслаждаются собственной внешней позицией по отношению к любой ситуации. Они наблюдают сверху, упиваясь при этом чувством невесть какого превосходства. Они предпочитают жить как инопланетяне – по крайней мере, такую роскошь пока ещё позволяет столичная жизнь, их излюбленный биотоп.

После провала 1970-х годов вопрос нравственности радикального подхода мало-помалу сменился вопросом революционной стратегии. Иными словами, революцию в эти десятилетия постигла та же участь, что и всё остальное: её приватизировали. Она превратилась в повод для самоутверждения, причём критерием оценки здесь служит радикальность. Значимость «революционных» действий больше не связана с ситуацией, которой они соответствуют, или с возможностями, которые они предоставляют или ограничивают. Теперь из каждого действия извлекается форма. Определённый саботаж, организованный в определённый момент, определённым образом, по определённой причине, становится просто каким-то саботажем. А саботаж – как шаблонная революционная практика – исправно вписывается в шкалу, где коктейль Молотова стои2 т выше бросания камней, но ниже выстрела в коленную чашечку, который в свою очередь не сравним с бомбой. Беда в том, что само по себе ни одно из этих действий не является революционным: методом саботажа пользовались и реформисты, и нацисты. Степень «насилия», которую допускает движение, не говорит ровным счётом ничего о его революционной устремлённости. Количество разбитых витрин не показатель «радикальности» акции. А даже если и так, тогда пусть критерий «радикальности» заботит тех, кому охота измерять политические феномены и выстраивать их на схематичной нравственной шкале.

Человек, впервые попавший в радикальные круги, с удивлением обнаруживает несоответствие между словом и делом этих людей, между их стремлениями и их разобщённостью. Кажется, будто они целиком посвятили себя какому-то вечному самоуничтожению. Очень быстро начинаешь понимать, что настоящую революционную силу они создать не в состоянии и вместо этого устраивают некую самодостаточную гонку за радикальность: как в прямых действиях, так и на феминистской или экологической арене. Распространённый среди радикалов мелкий террор, лишающий их гибкости, не похож на террор большевиков. Скорее это давление моды – давление, которое никто ни на кого не оказывает, но которое действует на всех. В этих кругах люди боятся быть недостаточно радикальными, как в других сообществах боятся быть немодными, некрутыми или непопулярными. Сложно ли испортить репутацию? Содержанием жертвуют ради поверхностного потребления теорий, демонстраций и взаимоотношений. Непримиримая конкуренция между группами, равно как и внутри групп, регулярно их уничтожает. Но всегда найдётся свежая, молодая и угнетаемая плоть, готовая прийти на смену всем истощённым, изувеченным, пресытившимся, выпотрошенным. Впоследствии у всех сбежавших из радикального лагеря голова идёт кругом: как можно было мириться с таким калечащим давлением ради столь смутных целей? Примерно то же, должно быть, чувствует при воспоминании о своей прошлой жизни какой-нибудь измотанный управленец, подавшийся в булочники. Отчуждённость – структурный признак этих сообществ: от окружающего мира они отгородились критерием радикальности; они перестали замечать сами явления и видят лишь их измеряемые показатели. На известном этапе самопожирания начинается состязание в критике, направленной против самих же радикальных сообществ, однако на их структуре это никак не отражается. «Нам кажется, – писал Малатеста, – что по-настоящему душит свободу и убивает инициативу именно обессиливающее отчуждение». Стало быть, тот факт, что часть анархистов объявляет себя «нигилистами», представляется весьма закономерным: нигилизм – это неспособность верить в то, во что мы тем не менее верим, в данном случае – это вера в революцию. Впрочем, нет нигилистов, есть лишь импотенты⁵⁰.

Радикал, считающий себя источником радикальных действий и слов, в конце концов придумал себе чисто количественный образ революции – своего рода кризис перепроизводства индивидуальных протестных акций. «Не стоит упускать из виду, – писал ещё Эмиль Анри, – что революция возможна только как итог всех отдельных восстаний». Однако история доказывает нам обратное: революция – будь то французская, русская или тунисская – каждый раз совершается в результате столкновения между отдельным действием – взятием тюрьмы, военным поражением, самоубийством уличного торговца фруктами – и общей ситуацией, а вовсе не как арифметическая сумма разрозненных акций протеста. Тем временем это абсурдное понимание революции наносит ожидаемый вред: все силы уходят на бесполезные выступления, возникает убийственный культ производительности, диктующий необходимость постоянно, здесь и сейчас, доказывать свою принадлежность к радикализму: на демонстрации, в любви или в разговорах. Это продолжается уже некоторое время – время burn out[37], депрессии или репрессий. И ничего не меняется.

Если накопления революционных действий недостаточно для разработки стратегии, то это потому, что не бывает какого-то абстрактного действия. Революционность действия оценивается не по его содержанию, а по тому, к каким последствиям оно приводит. Именно ситуация, а не намерение действующего лица, определяет смысл совершённого. Сунь-Цзы говорил, что «о победе нужно просить обстоятельства». Любые обстоятельства – это сложная ситуация, пронизанная силовыми линиями, напряжением, явными или скрытыми конфликтами. Принять существующую войну и выработать стратегию значит непредвзято относиться к обстоятельствам, понять их изнутри, прояснить формирующее их соотношение сил и полюсов. Действие становится или не становится революционным лишь благодаря тому смыслу, который оно обретает при соприкосновении с миром. Бросая камень, мы всегда не просто «бросаем камень». Подобный жест может приостановить развитие ситуации или развязать интифаду. Сама же мысль о том, что якобы можно «радикализировать» борьбу, привнеся в неё ворох предположительно радикальных методов и теорий, – это логика инопланетян. Любое движение существует лишь за счёт ряда последовательных перемещений. Поэтому между его состоянием и его потенциалом всегда будет присутствовать некий разрыв. Если же оно перестаёт перемещаться и реализовывать потенциал, то оно погибает. Таким образом, решающий жест всегда немного опережает положение движения и, нарушая статус-кво, открывает ему доступ к его собственному потенциалу. Этим жестом может быть что угодно: можно захватывать, громить, бить или же просто говорить правду – но критическую роль играет именно положение движения. Революционное явление – это явление, действительно приводящее к революциям. Если же его можно оценить лишь задним числом, то достаточная чувствительность к ситуации, подкреплённая историческими знаниями, во многом помогает его предугадать.

Так что пусть о радикальности пекутся депрессивные персонажи, Девушки⁵¹ и неудачники. Настоящая задача революционеров – приумножить живые силы, к которым они принадлежат, и подготовить революционные перспективы, чтобы прийти наконец к революционной ситуации. Все те, кто самозабвенно и категорично противопоставляет «радикалов» «гражданам», а «действующих мятежников» пассивному населению, создают препятствие для этих перспектив. В этом они предвосхищают работу полиции. В нынешние времена основной революционной добродетелью должно стать чувство меры, а не абстрактная радикальность; причём под чувством меры мы понимаем умение формировать революционные перспективы.

Одним из выдающихся достижений в борьбе за долину Валь-ди-Суза стало то, что тогда удалось вывести значительное количество радикалов из образа, который они себе с таким трудом создавали. Эта борьба заставила их вернуться на землю. Открыв глаза на реальное положение дел, они смогли сбросить с себя бóльшую часть идеологического скафандра, за что, конечно же, подверглись нескончаемым нападкам со стороны тех, кто безвылазно сидел в этой душной межпланетной радикальности. Вероятно, причиной тому – уникальная черта, которую приобрела эта борьба: умение избегать тех рамок, в которые её пыталась заключить власть, будь то рамки экологического движения законопослушных граждан или же авангарда вооружённого насилия. Чередуя семейные демонстрации с нападениями на строительную площадку TAV, прибегая то к саботажу, то к сотрудничеству с мэрами долины, объединяя анархистов с набожными старушками, эта борьба была революционной хотя бы потому, что ей до сих пор удавалось нейтрализовать адское сочетание пацифизма и радикализма. «Действовать из политических соображений, – рассуждал перед смертью один щёголь-сталинист, – это действовать, а не подвергаться воздействию, это осуществлять политику, а не вновь и вновь поддаваться её влиянию. Это вступать в бой, во множество боёв, развязывать войну, собственную войну с военными целями, ближайшими и дальнейшими перспективами, стратегией, тактикой».

3. «Гражданская война, – по словам Фуко, – это матрица всех видов борьбы за власть, всех стратегий власти, а следовательно, и матрица всех сражений из-за власти и против неё»⁵². Он добавлял: «Гражданская война не только инсценирует коллективные элементы, но и создаёт их. Отнюдь не являясь процессом, при помощи которого осуществляется переход от республики к индивидуальности, от властителя к естественному состоянию, от коллективного порядка к войне всех против всех, гражданская война представляет собой процесс, путём которого и при помощи которого образуется определённое количество новых, ранее не существовавших общностей»⁵³. Фактически в таком ракурсе и разворачивается любой вид политического существования. Уже потерпевший поражение пацифизм и радикализм, делающий всё, чтобы потерпеть поражение, – лишь два способа этого не замечать. Не замечать того, что в войне, по сути, нет ничего военного. Что жизнь основана на стратегии. По иронии, единственные, кто в наше время способен увидеть войну там, где она по-настоящему ведётся, а значит и раскрыть ту плоскость, в которой действует любое правительство, – это сами же контрреволюционеры. Удивительно, что в последние полстолетия люди, не имеющие отношения к военному делу, начали отвергать любые проявления войны, а военные в то же самое время принялись разрабатывать немилитаристскую, гражданскую концепцию войны.

Вот несколько произвольных примеров из работ современников:

Действие коллективного вооружённого конфликта постепенно распространилось с поля битвы на всю землю. Также и сроки его теперь затягиваются до бесконечности: нет ни объявления войны, ни перемирия. <…> Поэтому современные стратеги подчёркивают, что победа в сегодняшнем мире сводится к завоеванию симпатии населения, а не его территории. К подчинению нужно стремиться через добровольное присоединение, а к добровольному присоединению – через уважение. Действительно, признания нужно добиваться у каждого внутри – там, где сегодня устанавливаются социальные взаимосвязи между человеческими сообществами. Всемирная унификация раздела их догола, глобализация захватила их, телекоммуникации пронзили их насквозь, и теперь военный фронт расположен внутри у каждого члена сообществ. <…> Эту фабрику пассивных сторонников можно описать формулой: «Фронт во всех душах, и ни души на всех фронтах». <…> Вся политико-стратегическая задача этой невоюющей и немирной планеты, которая препятствует какому-либо классическому военному или юридическому разрешению конфликта, заключается в том, чтобы помешать пассивным сторонникам, находящимся на грани действия, на пороге войны, стать активными сторонниками (Лоран Данэ, «Полемосфера»)⁵⁴.

Сегодня, когда война вышла за пределы наземных, морских, воздушных, космических и электронных пространств, перейдя в общественную, политическую, экономическую, дипломатическую, культурную и даже психологическую сферы, взаимодействие между различными факторами сильно усложняет сохранение приоритета военной области во всех войнах. Мысль о том, что война может начаться в невоенных сферах, чужда разуму, и её сложно принять, однако, судя по происходящим событиям, такова сегодняшняя тенденция. <…> В этом смысле не существует больше такой сферы жизни, которую нельзя было бы использовать в военных целях, и почти нет больше областей, в которых не проявлялись бы агрессивные признаки войны (Цяо Лян и Ван Сянсуи, «Неограниченная война»).

Вероятная война происходит не «между» обществами, а «внутри» обществ. <…> Поскольку теперь целью является человеческое общество, его управление, общественный договор, институты, а не конкретная местность, река или граница, то нет больше линии или территории, которую необходимо захватить или отстоять. Единственный фронт, где участвующие силы не должны сдавать позиций, – это население. <…> Выиграть войну значит контролировать среду <…>. И теперь суть не в том, чтобы следить за танковыми группировками и распознавать потенциальные мишени, а в том, чтобы понимать общественную среду, поведение, психологию. Нужно оказывать влияние на человеческие стремления, избирательно и пропорционально применяя силу. <…> Военные действия стали в буквальном смысле «оборотом речи»; сегодня любая крупная операция – это прежде всего коммуникационная операция, где все действия, даже самые несущественные, говорят громче слов. <…> Вести войну значит прежде всего управлять восприятием – восприятием всех участников: приближенных и удалённых, действующих напрямую или опосредованно (Венсан Депорт, «Вероятная война»)⁵⁵.

Развитые постмодернистские общества стали чрезвычайно сложными и, как следствие, очень неустойчивыми. Чтобы предотвратить их крушение в случае «аварии», нужно в обязательном порядке их децентрализовать (спасение придёт со стороны, а не из учреждений). <…> Следует опираться на местные силы (отряды самообороны, военизированные формирования, частные военные организации), во-первых, исходя из практических соображений: потому что они ориентируются в обстановке и знают местных жителей, во-вторых, потому что со стороны Государства это – знак доверия, объединяющий и укрепляющий различные инициативы, и наконец, в особенности потому, что им лучше удаётся находить адекватные и в то же время оригинальные (нестандартные) решения в затруднительных ситуациях. Иными словами, ответная реакция на нетрадиционную войну должна исходить в первую очередь от граждан и военизированных формирований, а не от полиции и армии. <…> Если Хезболла сумела занять ключевые позиции на международной арене, если неосапатистское движение смогло перерасти в альтернативу неолиберальной глобализации, то приходится признать, что «местное» может взаимодействовать с «глобальным» и что это взаимодействие так или иначе стало стратегическим отличием нашей эпохи. <…> Итак, ответом на локально-глобальное взаимодействие должен быть другой, аналогичный вид взаимодействия, опирающийся не на государственный аппарат (дипломатию, армию), а на единицу местного значения – на гражданина (Бернар Вишт, «К косому порядку: борьба с незаконными военными формированиями в эпоху информационной войны»)⁵⁶.

После этих высказываний несколько иначе воспринимается функция отрядов граждан-дворников, призывы к доносам после массовых беспорядков, произошедших в августе 2011 года в Англии, или же внедрение в греческую политическую игру – и последующее исключение из неё, когда «питбуль слишком вырос» – фашистов Золотой Зари. Уже и не говоря о недавнем вооружении гражданских ополченцев, которое провели федеральные мексиканские власти в штате Мичоакан. Происходящее можно подытожить примерно так: борьба с повстанческими движениями перешла из военной доктрины в принцип управления. В одной из американских дипломатических телеграмм, обнародованных WikiLeaks, так и говорится: «Программа усмирения фавел включает в себя некоторые основы доктрины и стратегии противоповстанческой борьбы, которую США осуществляли в Афганистане и в Ираке». В конечном счёте вся эпоха сводится к этой борьбе, к этому состязанию в скорости между потенциальным восстанием и сторонниками противоповстанческих мер. Впрочем, именно это и должен был скрыть беспримерный приступ политической болтовни, охвативший Запад после «арабских революций». Скрыть, например, тот факт, что решение Мубарака перерезать в самом начале беспорядков все коммуникации в рабочих кварталах – это вовсе не прихоть испуганного диктатора, а буквальное следование пунктам доклада НАТО «Urban operations in the year 2020»[38].

Не существует мирового правительства; есть лишь мировая система механизмов местного управления, то есть всемирный аппарат, глобальная сеть противоповстанческой борьбы. Информация, обнародованная Сноуденом, в полной мере это подтверждает: секретные службы, международные компании и политические структуры беззастенчиво сотрудничают друг с другом, причём даже без оглядки на государство, до которого сейчас никому нет дела. И в этом смысле не существует больше центра и периферии, внутренней безопасности и внешних операций. Те опыты, которые сейчас ставятся в отдалённых странах, предназначены так или иначе для собственного народа: войска, истреблявшие парижский пролетариат в июне 1848 года, набили руку на «уличных боях», налётах и поджогах во время колонизации Алжира. Итальянские горные стрелковые отряды, едва вернувшись из Афганистана, тотчас же отправились в долину Валь-ди-Суза. В западном мире применение вооружённых сил на внутренней территории при значительных беспорядках уже не только не табу, но и давно отлаженный сценарий. Начиная с кризиса здравоохранения и вплоть до неотвратимого теракта – общественность планомерно муштровали. Сейчас везде проходят репетиции городских боев, «усмирения», «постконфликтной стабилизации»: так готовятся к завтрашним восстаниям.

Стало быть, нужно трактовать противоповстанческие доктрины как теорию войны, которая ведётся против нас. Эти доктрины – в сочетании со множеством других факторов – очерчивают наше общее положение в сегодняшнем мире. Их следует рассматривать как качественный скачок в концепции войны, который мы не можем не учитывать, и в то же время как кривое зеркало. Несмотря на то что доктрины контрреволюционной войны были разработаны с учётом целого ряда революционных доктрин, мы не можем действовать от противного и выдвигать какие-либо теории восстания, основанные на теории противоповстанческой борьбы. Вот где логическая ловушка. Уже недостаточно вести малую войну, заставая противника врасплох и сбивая его прицел. Даже эту асимметрию нивелировали. В военном деле, а также в вопросах стратегии нам недостаточно просто навёрстывать упущенное: мы должны вырваться вперёд. Нам нужна такая стратегия, которая была бы нацелена не на самого противника, а на его стратегию и против него же её бы и направляла. Чтобы чем больше противник рассчитывал на победу, тем вернее он устремлялся к поражению.

Противоповстанческие меры превратили само общество в театр военных действий, однако это вовсе не значит, что назревающая война должна быть – на радость некоторым анархистам – «социальной». Основной недостаток этой концепции заключается в том, что смешивая в одном понятии наступательные действия «Государства и Капитала» и операции их противников, она помещает диверсантов в условия симметричной войны. Битьё окон в офисе Air France в отместку за высылку нелегальных иммигрантов объявляется «социальной войной» и ставится на одну доску с серией арестов, проведённых среди активистов, которые выступают против центров содержания иностранцев. Безусловно, некоторые сторонники «социальной войны» действуют с очевидной решимостью, соглашаясь сражаться лицом к лицу с Государством на территории – в «социальной сфере» – которая всегда принадлежала только ему. Правда соотношение сил здесь асимметрично. И разгром неизбежен.

Идея социальной войны – это всего лишь неудачная модификация «классовой борьбы», особенно учитывая, что сейчас положение каждого участника производственных отношений потеряло формальную определённость, характерную для фордовского завода. Иногда кажется, будто революционерам не остаётся ничего другого, кроме как организовываться по тому же образцу, против которого они выступают. Соответственно, как обобщал в 1871 году один из членов Международного товарищества трудящихся, если хозяева во всём мире сплотились как класс для защиты своих интересов, то и пролетариат всего мира должен объединиться как рабочий класс для защиты своих интересов. По логике одного из членов тогда ещё молодой большевистской партии, царский режим представлял собой упорядоченный, иерархический военно-политический аппарат, а значит, и Партия тоже должна образовать упорядоченный, иерархический военно-политический аппарат. Можно привести немало – одинаково трагичных – примеров подобного проклятия симметрии. Взять хотя бы алжирский Фронт национального освобождения, который ещё до победы был по своим методам необычайно похож на противостоящих ему колонизаторов. Или же Красные бригады, решившие, что если они убьют пять десятков человек, которые олицетворяли, по их мнению, «самое сердце Государства», то им удастся захватить всю систему целиком. Сегодня же самые ошибочные, слабоумные суждения об этой бедственной симметрии слышатся из уст новых левых: дескать, обширной Империи, образующей сеть и вместе с тем имеющей в своём распоряжении командные пункты, нужно противопоставить такие же обширные массы, точно так же образующие сеть и вместе с тем имеющие в распоряжении бюрократию, способную, когда придёт срок, занять командные пункты.

При такой симметрии мятеж обречён на провал – не только потому, что он превращается в мишень, подставляя узнаваемое лицо, но и прежде всего потому, что он в итоге перенимает черты противника. Чтобы убедиться в этом, откроем, к примеру, работу Давида Галюлы «Как вести противоповстанческую борьбу. Теория и практика». Там подробно и методично описываются этапы достижения окончательной победы проправительственных сил над любыми повстанцами. «Наиболее полно повстанческим целям отвечает та идея, которая по определению может привлечь максимум сторонников и вызвать минимум возражений у противников. <…> Проблема не обязательно должна стоять остро, однако в таком случае задача повстанца упрощается. Если же проблема выражена слабо, то повстанцу в первую очередь нужно обострить ситуацию, “повысив уровень политического сознания масс”. <…> Действия повстанца не сводятся к одной идее. Если только он не нашёл некоей универсальной, самодостаточной идеи наподобие антиколониализма, охватывающей все вышеописанные политические, общественные, экономические, расовые, религиозные и культурные аспекты, то ему имеет смысл выдвинуть целый ряд идей, заточенных под различные социальные группы, которые он намерен привлечь»⁵⁷.

Что представляет из себя «повстанец» у Галюлы? – Не более чем искривлённое отражение политика, чиновника или западного рекламщика: это циник, в любой ситуации выбирающий роль стороннего наблюдателя, лишённый каких-либо искренних чувств, кроме чрезмерного стремления к господству. Повстанец, с которым офицер Галюла умеет бороться, отчуждён от всего мира и лишён всякой веры. С точки зрения Галюлы, восстание никогда не зарождается в народе, думающем, в общем-то, только о безопасности и готовом следовать за теми, кто обеспечивает ему лучшую защиту, или за теми, от кого исходит меньшая угроза. Население – лишь пешка, инертная масса, трясина на том поле, где воюет несколько элит. Кажется невероятным, что представления власти о повстанце до сих пор вращаются вокруг фигур фанатика и ушлого лоббиста, но не меньше удивляет и желание многих революционеров надеть эти малопривлекательные маски. Извечное симметричное представление о войне, извечное «асимметричное» представление о группках, которые отвоёвывают друг у друга право контролировать население и которые при этом всегда от него обособлены. В том, по сути, и состоит роковая ошибка противоповстанческих сил: они весьма удачно устранили асимметрию, вызванную тактикой герильи, однако всё ещё продолжают лепить образ «террориста» по своему подобию. И в том же заключается наше преимущество – по крайней мере при условии, что воплощать этот образ мы не будем. Вот что должно стать отправной точкой любой эффективной революционной стратегии. Подтверждением тому служит провал американской стратегии в Ираке и в Афганистане. Противоповстанческие силы так грамотно переманили «население», что администрации Обамы приходится ежедневно с хирургической точностью убивать всё, что с высоты полёта дрона напоминает повстанца.

4. Война повстанцев с правительством должна быть асимметричной потому, что между ними существует онтологическая асимметрия, и потому, что у них разное понимание самого слова «война», её методов и задач. Мы, революционеры, стали целью и мишенью в том непрерывном наступательном бою, в который переросли действия правительства. Мы и есть те «сердца и умы», что подлежат завоеванию. Мы и есть та толпа, которую собираются «контролировать». Мы и есть та среда, из которой выходят правительственные деятели и которую они намереваются обуздать, а вовсе не их соперники в гонке за властью. Мы не сражаемся в народе, «как в воде с рыбой»; мы – сама вода, в которой барахтаются наши враги – быстрорастворимая рыба. Мы не сидим в засаде, не прячемся среди плебеев, ибо плебеи прячутся среди нас. Жизненная энергия и отчуждение, ярость и хитрость, правдивость и притворство – всё это бьёт ключом из нас, из самой глубины. Нет людей, которых надо организовывать. Мы и есть тот материал, что разрастается изнутри, организовывается и развивается. Вот где кроется асимметрия, а также наша настоящая сила. Те, кто с помощью террора или эффектных выступлений преобразует собственные убеждения в экспортируемый товар – вместо того, чтобы работать с имеющимся здесь и сейчас, – лишь отрываются от самих себя, от своих корней. Не стоит биться с врагами за «поддержку населения» или за его потворствующее бездействие: нужно сделать так, чтобы населения больше не было. Население превратилось в предмет управления лишь тогда, когда из него сделали продукт управления. Оно перестанет существовать как таковое, если им нельзя будет управлять. Вот цель того тайного боя, что завязывается после каждого мятежа: разрушить возникшую, уплотнившуюся и развернувшуюся среди мятежников силу. Управлять всегда значило лишать народ какой-либо политической возможности, иначе говоря, предотвращать восстание.

Отрезать управляемых от потенциала политического действия – вот задача полиции каждый раз, когда на исходе интенсивной демонстрации она пытается «изолировать буйных граждан». Самый эффективный способ подавить восстание – внести раскол в среду восставшего народа, спровоцировать разногласия между безучастным населением или слоями, вяло поддерживающими повстанцев, и военизированным авангардом, непременно составляющим меньшинство, причём, как правило, подпольное, которое в ближайшем будущем объявят «террористами». Самый яркий пример использования подобной тактики продемонстрировал Фрэнк Китсон, крёстный отец британской противоповстанческой борьбы. В годы, последовавшие за небывалыми потрясениями, которые охватили Северную Ирландию в августе 1969 года, основное преимущество ИРА заключалась в том, что она объединилась с католическими районами, провозгласившими автономию и позвавшими её на помощь во время мятежей в Белфасте и в Дерри. Свободный Дерри, Шорт-Стренд, Ардойн – во многих местах были созданы no-go areas[39], столь характерные для режима апартеида и до сих пор отделённые многокилометровыми peace lines[40]. Эти гетто восстали, забаррикадировали въезды, закрыв их для копов и лоялистов. Пятнадцатилетние дети проводили дни в школах, а ночи на баррикадах. Каждый из уважаемых членов местного сообщества закупал продукты на десятерых, а для тех, кто больше не мог свободно передвигаться по городу, организовывались подпольные продовольственные лавки. И хотя поначалу летние события застали активистов «временной» ИРА врасплох, им всё же удалось органично слиться с предельно плотной этической материей этих анклавов, существовавших в условиях непрерывного восстания. И с такой непоколебимой силой всё казалось возможным. 1972 год должен был стать годом победы.

Организаторы противоповстанческой борьбы сперва немного растерялись, но затем приняли кардинальные меры: в рамках беспрецедентной со времён Суэцкого кризиса военной операции британские службы разгромили образовавшиеся анклавы, таким образом эффективно отрезав «профессиональных» революционеров от восставших в 1969 году слоёв населения и лишив их многочисленных союзников и друзей. Тем самым они превратили «временную» ИРА всего лишь в некую вооружённую группировку, полувоенное формирование – безусловно, внушительное и целеустремлённое, однако обречённое на истощение и заведомо приговорённое к тюремному сроку без следствия и к казни в упрощённом порядке. Тактика репрессий основывалась на том, чтобы обозначить существование радикального революционного субъекта, обособить его от всего, что превращало его в живую силу католического сообщества: отделить его от территории, отнять у него повседневную жизнь и молодость. И в довершение всего власти инсценировали теракты, якобы совершенные ИРА, дабы окончательно направить против неё обездвиженное население. Не гнушались ничем – ни counter gangs[41]⁵⁸, ни false flag[42] – чтобы сделать из ИРА подпольное чудовище, территориально и политически отчуждённое от всех сильных сторон республиканского движения: от районов, от хитростей и способов организации, от привычной готовности к бунту. В итоге «военизированные формирования» были изолированы, тысячи исключительных ликвидационных операций превратились в рутину, и оставалось лишь ждать, когда «беспорядки» рассосутся сами.

Когда на нас обрушиваются чрезмерные, слепые репрессии, ни в коем случае нельзя рассматривать их как однозначное доказательство нашей радикальности. Не следует думать, что нас пытаются уничтожить. Лучше предположим, что нас пытаются создать. Создать нас как политический элемент, как «анархистов», как «Чёрный Блок», как «антисистемные организации», вычленить нас из общего населения, приписав нам политическую специфику. Когда против нас применяют репрессии, нам нужно для начала перестать считать себя самими собой, развеять эту призрачную фигуру террориста, которую так усердно рисуют теоретики противоповстанческой борьбы; ведь демонстрация этой фигуры тотчас же рикошетом создаёт «население» – население, предстающее в виде апатичного и аполитичного скопления, незрелой массы, людей, которыми только и можно, что управлять, прислушиваясь к урчанию в их желудках и удовлетворяя их потребительские мечты.

Революционерам не пристало переманивать на свою сторону «население» из пустой оболочки невесть какого «общественного проекта». Скорее им стоит искать опору в собственном присутствии, в тех местах, где они живут, на знакомых им территориях, в связях, соединяющих их с тем, что происходит вокруг. Ведь за умение распознать врага, за эффективные стратегии и тактики отвечает именно жизнь, а не первоначально заявленное кредо. Логика укрепления мощи – это всё, что можно противопоставить идее захвата власти. Полностью населять пространство – это всё, что мы можем сделать в противовес парадигме управления. Можно наброситься на государственный аппарат, но если завоёванную территорию сразу же не заполнить новой жизнью, правительство в конце концов её снова отберёт. Вот что Рауль Зибечи пишет о восстании аймара, произошедшем в боливийском городе Эль-Альто в 2003 году: «Действия такого масштаба немыслимы без существования обширных и плотных связей между людьми – взаимоотношений, которые сами по себе уже являются организацией. Беда в том, что мы не склонны воспринимать возникающие в повседневной жизни соседские, дружеские, товарищеские, семейные отношения как организации того же уровня, что и профсоюз, партия или даже Государство. <…> В западной культуре взаимоотношения, построенные на основе договора и закреплённые формальными соглашениями, зачастую представляются более важными, нежели поддержка, которую обеспечивают эмоциональные связи»⁵⁹. Стало быть, самым обыденным мелочам нашей жизни в обществе мы должны придавать то же значение, что и революции. Ведь восстание – это перемещение этой организации (которая организацией не является, поскольку она неотделима от повседневной жизни) на территорию боевых действий. Это качественный скачок в этической плоскости, а не окончательный разрыв с повседневностью. Далее Зибечи говорит: «Те же органы, что поддерживают восстание, поддерживают и повседневную общественную жизнь (местные собрания в районных советах Эль-Альто). Очерёдность выполнения функций и обязательства, координирующие повседневную жизнь, точно так же координируют блокировку дорог и улиц»⁶⁰. Таким образом исчезает бесполезное разграничение между стихийностью и организацией. Не может быть дополитической, безотчётной, «стихийной» области существования, с одной стороны, и политической, рациональной, организованной области – с другой. Люди, живущие в дерьмовых отношениях с окружающими, способны только на дерьмовую политику.

Это не значит, что для успешного наступательного боя необходимо исключить из наших взаимоотношений даже самый намёк на конфликт – конфликт, а не мошенничество и махинации. Палестинское сопротивление никогда не пресекало внутренние разногласия – пусть даже они и доходили до открытого противостояния – и в основном именно поэтому оно доставило столько хлопот израильской армии. Здесь, как и всюду, политическая раздробленность – это и бесспорный признак этической жизнеспособности, и сущий кошмар для разведслужб, призванных задокументировать, а затем и подавить сопротивление. Один израильский архитектор пишет: «Израильские и палестинские военные методы кардинально различаются. Палестинское сопротивление раздроблено на множество организаций, каждой из которых подчиняется более или менее независимое вооружённое формирование: бригады Эдзедин-аль-Касам работают с Хамасом, бригады Сарая-аль-Кудс – с Исламским джихадом, бригады мучеников Аль-Аксы, Отряд 17 и Танзим-аль-Фатх – с движением ФАТХ. Ко всему этому прибавились независимые Комитеты народного сопротивления (КНС) и предполагаемые или действительные члены организаций Хезболла и/или Аль-Каида. Нестабильные взаимоотношения между этими группировками, постоянные колебания от сотрудничества к соперничеству и к ожесточённым конфликтам заметно усложняют понимание их взаимодействия и в то же время увеличивают их коллективную силу, эффективность и выносливость. Рассредоточенность палестинского сопротивления, состоящего из различных организаций, которые обмениваются информацией, навыками и оружием (и в одних случаях проводят совместные операции, а в других – яростно друг с другом конкурируют), ощутимо уменьшает действенность ударов, наносимых израильскими оккупационными войсками». Признание возникающих внутренних разногласий никоим образом не препятствует направленному осуществлению повстанческой стратегии. Напротив, для любого движения это – лучший способ сохранить жизнеспособность, оставляя открытыми наиболее важные вопросы и вовремя внося нужные изменения. Но если мы принимаем гражданскую войну, в том числе и войну между нами, то не только потому, что это в принципе удачная стратегия, позволяющая спутать имперские военные планы. Мы принимаем её прежде всего потому, что она совместима с нашими представлениями о жизни. Действительно, если революционная деятельность подразумевает верность определённым истинам, то из неизменного множества этих истин следует, что нашу партию не ждёт мирное сосуществование. С точки зрения организации, нам не нужно выбирать между братским миром и братоубийственной войной. Мы должны выбирать между формами внутренних столкновений, которые могут или укреплять революционную деятельность, или же препятствовать ей.

На вопрос «Ваше представление о счастье?» Маркс отвечал: «Борьба». На вопрос «Почему вы боретесь?» мы отвечаем, что того требует наше представление о счастье.

Крит, 2006