1. Не существует «Facebook-революций», есть лишь новая наука управления, кибернетика. 2. Война против smart! 3. Убогость кибернетики. 4. Техника против технологии.
1. Эта родословная малоизвестна, и поделом: предшественником Twitter была программа под названием TXTMob, разработанная американскими активистами для координации действий по мобильному телефону во время демонстраций против Республиканской национальной конвенции в 2004 году. Тогда приложением пользовалось около пяти тысяч человек, в реальном времени передавая друг другу информацию о действиях и передвижениях полиции. Сам же Twitter, запущенный двумя годами позже, применялся для тех же целей, например, в Молдавии, а во время иранских демонстраций 2009 года приложение завоевало популярность как инструмент, необходимый для координации восстаний вообще, и в частности восстаний против диктаторских режимов. В 2011 году, когда беспорядки охватили Англию, до тех пор казавшуюся непоколебимой, журналисты придумали вполне логичную басню о том, что сообщения в Twitter способствовали распространению беспорядков, эпицентром которых стал Тоттенхэм. Впрочем, как выяснилось, мятежники остановили свой выбор на Blackberry, телефонах с защищённым доступом, разработанных для топ-менеджеров банков и международных компаний. Ключа для расшифровки этих устройств не было даже у британских секретных служб. Кстати, после означенных событий группа хакеров взломала сайт Blackberry, чтобы убедить компанию – постфактум – не сотрудничать с полицией. Если в тот раз Twitter и способствовал самоорганизации, то разве что самоорганизации кучки граждан-дворников, которые добровольно вызвались убирать улицы и чинить повреждения после беспорядков и мародёрства. Эту инициативу провела и координировала организация Crisis Commons – «объединение добровольцев, которые создают и используют технические средства, помогающие противостоять бедствиям, повышать сопротивляемость и вырабатывать ответную реакцию на кризис». В ту пору французская левая газетёнка сравнивала это объединение с организацией, действующей в Пуэрта-дель-Соль во время так называемого «движения возмущённых». Казалось бы, совершенно абсурдное сравнение между инициативой, ориентированной на скорейшее восстановление порядка, и попыткой самоорганизации для обеспечения жизни нескольких тысяч человек на оккупированной площади под постоянным натиском полиции. Если только не видеть в этом два стихийных, виртуальных и гражданских действия. Начиная с “15М”, «возмущённые» испанцы – или по крайней мере значительная их часть – заявляли о своей вере в утопическое виртуальное гражданство. Для них социальные сети не только расширили движение 2011 года, но и в первую очередь заложили основы нового типа политической организации борьбы и общества: виртуальной, интерактивной, прозрачной демократии. Всё же весьма досадно, что «революционеры» разделяют эту идею с Джаредом Коэном, советником американского правительства по антитерроризму, который во время «иранской революции» 2009 года призвал компанию Twitter продолжать работу, несмотря на цензуру. Недавно Джаред Коэн написал в соавторстве с бывшим руководителем Google Эриком Шмидтом неприятнейшую политическую книгу “The New Digital Age”[24]. На первой же странице выведена фраза, поощряющая всеобщее заблуждение насчёт политических достоинств новых коммуникационных технологий: «Интернет – это крупнейший в истории анархистский эксперимент»39.
«В Триполи, Тоттенхэме или на Уолл-Стрит люди выступали против провальной современной политики и скудных возможностей, предоставляемых избирательной системой… Они потеряли доверие к правительству и к другим централизованным институтам власти… Нет разумного объяснения тому факту, что демократическая система сводит участие граждан единственно к голосованию. Мы живём в мире, где обычные люди редактируют “Википедию”, организовывают онлайн-демонстрации в виртуальном и в реальном мире – например, революции в Египте и в Тунисе или движение возмущённых в Испании, – и скрупулёзно изучают дипломатические сообщения, обнародованные WikiLeaks. Те же технологии, которые позволяют нам организовывать совместную работу на расстоянии, дают нам надежду на более эффективное самоуправление». Слова эти принадлежат вовсе не одной из тех «возмущённых», а даже если и так, то стоит отметить, что она долгое время паслась в Белом доме: Бет Новек руководила программой “Open Government”[25] в администрации Обамы. В основе этой программы лежала идея о том, что задача правительства должна заключаться в расширении контактов между гражданами и в предоставлении доступа к информации, скрытой в недрах бюрократического механизма. Так, по заявлению мэрии Нью-Йорка, «иерархическая структура, в которой правительство знает, чтó для вас хорошо, утратила актуальность. В этом веке новая модель опирается на совместное творчество и сотрудничество».
Неудивительно, что концепцию Open Government Data разработали не политики, а программисты, ревностные поборники программного обеспечения open source[26], вдохновившиеся идеей Отцов-основателей Соединённых Штатов Америки об участии «каждого гражданина в управлении». Здесь правительство ограничивается организаторской или даже кураторской функцией и в конечном итоге представляет собой «платформу, координирующую гражданскую деятельность». Проводится полная параллель с социальными сетями. «Как сделать так, чтобы город рассматривался в том же ключе, что и экосистема API40 приложений Facebook или Twitter?» – вопрошает мэрия Нью-Йорка. «Это позволит нам в большей степени ориентировать практику управления на пользователя, поскольку наша задача – не только потребление, но и совместное формирование государственного аппарата и создание демократии». Допустим, эти тирады – лишь пустые разглагольствования, бред мозга, перетрудившегося в Силиконовой долине, однако они указывают на то, что управление всё меньше отождествляется с верховной властью государства. В эпоху соцсетей управлять значит обеспечивать взаимосвязь между людьми, предметами и машинами, а также беспрепятственный, то есть прозрачный, то есть контролируемый оборот выработанной таким образом информации. Но подобная деятельность уже в значительной степени осуществляется за рамками государственных механизмов, пусть даже последние всеми средствами пытаются удержать над ней контроль. Facebook, безусловно, не столько образец для новой формы управления, сколько уже действующий феномен. Сам факт, что революционеры организовывали и продолжают организовывать массовый выход людей на улицы при помощи сети Facebook, лишь доказывает, что иногда возможно использовать этот сайт вопреки его сути, вопреки его преимущественно полицейскому назначению.
Сегодня программисты проникают в президентские дворцы и в мэрии крупнейших городов мира, намереваясь не столько там устроиться, сколько объявить новые правила игры: отныне административные учреждения соперничают с другими субъектами, предоставляющими те же самые услуги и – к несчастью для первых – опережающими их на несколько шагов. Предлагая услуги облачного хранилища для защиты государственных служб от революций, эдакий кадастр, доступный теперь в виде приложения для смартфона, “The New Digital Age” наносит последний удар: «В будущем люди станут создавать не только резервные копии своих данных, но и “бэкап” правительства»41. И для тех, кто не понял, кто теперь тут boss, авторы заключают: «Может пасть правительство, может разрушиться физическая инфраструктура, но виртуальные институты выживут»42. В Google под видом невинного интерфейса, необычайно эффективной поисковой системы скрывается откровенно политический проект. Предприятие, наносящее на карту весь земной шар, рассылающее команды специалистов на каждую улицу каждого города, просто не может действовать в чисто коммерческих интересах. На карту наносят всегда лишь то, что планируют захватить. “Don’t be evil!”[27]: расслабьтесь.
Не без сожаления приходится констатировать, что в палатках, заполонивших Зукотти-парк, и в офисах отделов планирования – чуть ближе к небу Нью-Йорка – ответная реакция на катастрофу звучит одинаково: связь, сетевое сотрудничество, самоорганизация. Здесь видится признак того, что одновременно с созданием новых коммуникационных технологий, образующих теперь не только сеть на Земле, но и саму материю нашего мира, возобладала конкретная форма мышления и управления. Однако фундамент этой новой теории управления заложили, собственно, те же инженеры и учёные, которые разрабатывали технические средства для её применения. Дело было так: в 1940-х годах, когда у математика Норберта Винера заканчивался контракт с американской армией, он решил основать новую науку и дать новое определение человеку, его взаимоотношениям с миром и с самим собой. В этом начинании принял участие также Клод Шеннон, инженер из Bell и Массачусетского технологического института, чьи исследования в области выборок или измерения информации повлияли на развитие телекоммуникаций. К ним присоединился и удивительный человек по имени Грегори Бейтсон – гарвардский антрополог, работавший во время Второй мировой войны на американские спецслужбы в Юго-Восточной Азии, тонкий ценитель ЛСД и основатель исследовательской школы Пало-Альто. А также неистовый Джон фон Нейман, автор «Первого проекта отчёта о EDVAC» – ключевого текста в истории информатики, разработчик теории игр, ставшей основополагающим элементом неолиберальной экономики, сторонник превентивного ядерного удара по СССР, человек, который высчитал оптимальную точку для сброса бомбы на Японию и впоследствии неутомимо оказывал всевозможное содействие американской армии и тогда ещё совсем молодой организации под названием ЦРУ. Именно эти люди, внёсшие после Второй мировой войны немалый вклад в развитие новых коммуникационных технологий и средств обработки данных, и заложили основы той самой «науки», которую Винер назвал «кибернетикой». Веком ранее Ампер нашёл очень удачную формулировку для этого термина – «наука об управлении». Так, стало быть, возникло искусство управления. Истоки его уже почти забыты, однако его принципы проложили себе подземный путь, следуя за сетевыми кабелями, которые протягивались один за другим по всей поверхности земного шара, подпитывая информатику, а также биологию, искусственный интеллект, менеджмент и когнитивные науки.
С 2008 года мы переживаем отнюдь не резкий и неожиданный «экономический кризис», а медленное увядание политической экономики как искусства управления. Экономика никогда не была реальным явлением или наукой; она зародилась в XVII веке исключительно как способ управления населением. Во избежание бунтов нужно было предотвратить голод (вот почему решающую роль играло «зерно»), а также преумножить богатство, усилив таким образом власть монарха. «Самый надёжный путь для любого правительства – прислушиваться к интересам людей», – считал Гамильтон. Управлять значило, предварительно прояснив «естественные» законы экономики и запустив её слаженный механизм, побуждать людей к движению, воздействуя на их интересы. Слаженность, предсказуемость поведений, лучезарное будущее, предполагаемая разумность действующих лиц. Всё это предусматривало известную степень доверия, «кредитоспособность». Однако именно эти установки прежней управленческой практики и растоптало управление, основанное на идее постоянного кризиса. Мы живём не в эпоху масштабного «кризиса доверия», а в эпоху утраты доверия, ставшего для правительства попросту ненужным. Там, где правят контроль и прозрачность, там, где поведение граждан можно предсказать в реальном времени при помощи алгоритмической обработки огромного количества доступной информации, нет необходимости в том, чтобы им доверять, или в том, чтобы доверяли они: необходимо лишь в достаточной мере за ними следить. Как говорил Ленин: «Доверие – хорошо, а контроль – лучше».
Кризис доверия в западной цивилизации – доверия к себе, уверенности в своих знаниях, в языке, в разуме, в либерализме, в гражданах, в окружающем мире – восходит к концу XIX века; он разразился во всех областях с приходом Первой мировой войны и продолжился в последующие годы. Кибернетика наложилась на эту открытую рану нового времени; она сулила излечение от экзистенциального, а следовательно, и правительственного кризиса на Западе. «Мы, – писал Винер, – жертвы кораблекрушения на погибающей планете <…>. Но даже при кораблекрушении человеческие законы и ценности не всегда идут ко дну, и нам следует использовать их наилучшим образом. Мы утонем, но пусть хотя бы так, чтобы эта смерть уже сейчас представлялась нам достойной нашего величия». Кибернетическое управление – это управление по природе своей апокалипсическое. Оно стремится к тому, чтобы на местном уровне воспрепятствовать самопроизвольному, энтропийному, хаотичному движению мира, создать «островки порядка», стабильности и – быть может – установить вечное саморегулирование систем, обеспечив неограниченный, прозрачный и контролируемый оборот информации. «Коммуникация – это цемент общества, и люди, отвечающие за беспрепятственное сообщение, в первую очередь несут ответственность за долгоденствие или за крах нашей цивилизации», – заявлял со знанием дела Винер. Как и любой промежуточный этап, переход от прежней правительственности к кибернетике влечёт за собой фазу нестабильности, образует исторический просвет, в котором правительственность как таковая может потерпеть поражение.
2. В 1980-е годы Терри Виноград – наставник Ларри Пейджа, одного из основателей Google, – и Фернандо Флорес, бывший министр экономики при Сальвадоре Альенде, писали, что машинное проектирование относится к явлениям «онтологического порядка. Оно воздействует на самые глубинные слои культурного наследия и выталкивает нас за пределы устоявшихся жизненных привычек, оказывая сильнейшее влияние на нашу сущность. <…> Эта деятельность безусловно рефлексивная и политическая». То же можно сказать и о кибернетике. Официально нами ещё управляет старая западная дуалистическая парадигма, в которой противопоставлены субъект и мир, индивид и общество, люди и машины, душа и тело, живое и неподвижное; и для большинства подобное противопоставление ещё имеет силу. В действительности же компьютеризированный капитализм опирается на некую онтологию, а следовательно, и антропологию, доступ к которой пока есть лишь у посвящённых. Рациональный западный гражданин, осознающий свои интересы, стремящийся к господству над миром и потому легко управляемый, уступает место кибернетической концепции существа без внутреннего наполнения, своего рода selfless self[28], Я без Я – зарождающегося климатического субъекта, за формирование коего отвечает внешняя среда и его взаимоотношения с окружающими. Это существо, вооружённое часами Apple Watch, способно воспринимать себя, ориентируясь исключительно на окружение, исходя из статистики, которую выстраивает каждая из его моделей поведения. Некое Quantified Self[29], готовое контролировать, измерять и отчаянно оптимизировать каждое своё движение, каждую эмоцию. Для самой продвинутой кибернетики уже не существует человека и окружающей среды, а есть лишь некое существо-система, входящее в свою очередь в совокупность сложных информационных систем, очагов процесса самоорганизации – существо, которое скорее вписывается в индо-буддийскую традицию срединного пути, нежели в теорию Декарта. «Для человека быть живым значит участвовать в обширной мировой системе коммуникации», – утверждал Винер в 1948 году.
Так же, как политическая экономия некогда породила homo æconomicus, управляемого в рамках индустриальных Государств, кибернетика порождает собственное человечество. Прозрачное человечество, которое выпотрошили проходящие через него потоки, человечество, наэлектризованное информацией и поддерживающее связь с миром через постоянно растущее количество приборов. Человечество, неотделимое от технологической среды, сформировавшей его и задавшей ему направление. Таков современный объект управления: не человек и его интересы, а его «социальная среда». Среда, образцом для которой послужил «умный» город. Умный – потому что он при помощи датчиков генерирует информацию, обработка которой в режиме реального времени обеспечивает самоуправление. Умный также потому, что он создаёт умных жителей, а они создают его. Если политическая экономия властвовала над людьми, поощряя свободу интересов, то кибернетика людей контролирует, предоставляя свободу коммуникации. «Мы должны переосмыслить социальные системы в контролируемых рамках», – заявил недавно какой-то преподаватель Массачусетского технологического института.
В брошюрах, которые IBM распространяет по муниципалитетам, пытаясь продать им средство контроля за потреблением воды и электричества или за дорожным транспортом, вы не найдёте самой ошеломляющей и в то же время самой реалистичной концепции города будущего. Это скорее та концепция, которая возникла изначально «в пику» оруэлловскому видению города: “smarter cities”[30], сформированные самими жителями (или по крайней мере наиболее активными пользователями Интернета). Другой преподаватель Массачусетского технологического института путешествует по Каталонии и с восторгом наблюдает за тем, как столица региона постепенно превращается в “fab city”[31]: «Сидя здесь, в самом центре Барселоны, я вижу, как образуется новый город, в котором у всех будет доступ к любым средствам, необходимым для того, чтобы он стал полностью автономным». То есть граждане – уже не низшие подчинённые, а smart people, «потребители и производители идей, услуг и решений», как говорит один из них. В пределах этой концепции город не может стать smart благодаря решениям и действиям центрального правительства, он возникает, точно некий «стихийный порядок», когда жители «начинают по-новому производить, соотносить и наделять смыслом собственные данные». Так зарождается жизнеспособный мегаполис, который может противостоять любым бедствиям.
За футуристическим обещанием мира с полным подключением предметов и людей к сети – мира, где машины, холодильники, часы, пылесосы и фаллоимитаторы будут напрямую подсоединены друг к другу и к Интернету – скрывается то, что существует уже сегодня: самое многофункциональное приёмное устройство уже введено в эксплуатацию, и это устройство – я сам. «Я» знает о моём местонахождении, настроении, мнении, моему «я» уже известен рассказ о том, какие невероятные или невероятно банальные вещи я сегодня видел. Я вернулся с пробежки и тотчас же разместил в соцсетях маршрут, время, результаты и оценку собственных достижений. Я без конца выкладываю в Интернет фотографии из отпуска, с вечеринок, с демонстраций, а также фотографии моих коллег, фотографии всего, что я собираюсь съесть, и всех, с кем я собираюсь переспать. Казалось бы, я ничего не делаю, а на самом деле я генерирую непрерывный поток информации. Независимо от того, работаю я или нет, моя повседневная жизнь как база данных полностью пригодна для использования. Я постоянно улучшаю алгоритм.
«Благодаря обширной сети датчиков нам удастся взглянуть на себя глазами всеведущего Бога. Впервые мы сможем нанести на карту точные данные, описывающие поведение человеческих масс – всё, вплоть до их повседневной жизни», – увлечённо говорит тот преподаватель Массачусетского технологического института. Огромные холодильные камеры, забитые информацией, – это кладовка нынешнего правительства. Копаясь в базах данных, которые создаются и постоянно обновляются на основе повседневной жизни пользователей Интернета, оно выискивает соответствия – но не для того, чтобы открыть законы вселенной или найти ответы на всевозможные «почему», а для того, чтобы определить «когда» и «что», то есть получить точные предсказания места и времени, своего рода прорицания оракула. Контроль за непредвиденным, управление неуправляемого вместо попыток ликвидации – вот намерение, о котором заявила кибернетика. Задача кибернетического управления заключается не только в том, чтобы составить прогноз – как во времена политической экономии – и наметить схему действий, а в том, чтобы действовать напрямую в виртуальном пространстве, выстроив все возможные варианты. Несколько лет назад полиция Лос-Анджелеса обзавелась новой компьютерной программой под названием Prepol. Обрабатывая огромное количество статистических показателей преступности, эта программа рассчитывает вероятность совершения того или иного преступления в каждом конкретном районе, на каждой конкретной улице. Исходя из производимых в реальном времени вычислений вероятности программа сама отдаёт приказы полицейским патрулям в городе. Основатель кибернетики написал в 1948 году в газете Le Monde: «Мы мечтаем о времени, когда машина для управления возместит – к худу ли, к добру ли, кто знает? – ставшую сегодня очевидной нехватку лидеров и стандартных политических аппаратов». Каждая эпоха мечтает о следующей, даже если мечты одних превращаются в каждодневный кошмар других.
Массовый сбор личных данных нацелен вовсе не на индивидуальную слежку за каждым членом общества. Повсеместное внедрение в личное пространство служит не столько для создания индивидуальных досье, сколько для получения обширных статистических баз данных, которые представляют количественный интерес. Ведь намного эффективней сопоставить общие характеристики индивидов по их многочисленным «аккаунтам» и расписать возможные сценарии их действий. Данный индивид как таковой никого не интересует, важно лишь то, что позволяет провести вероятные линии схода. Преимущество наблюдения за аккаунтами, «событиями» и потенциальными направлениями состоит в том, что статистические единицы не бунтуют, а также в том, что люди всё ещё могут делать вид, будто за ними не следят, по крайней мере не за ними лично. Кибернетическая правительственность уже функционирует по совершенно новым принципам, а её сегодняшние подданные по-прежнему воспринимают себя как часть старой парадигмы. Мы полагаем, что наши «личные» данные принадлежат нам точно так же, как машина или ботинки, и что мы лишь пользуемся «личной свободой», сообщая информацию о себе полиции или же таким компаниям, как Google, Facebook, Apple и Amazon. При этом мы не понимаем, что это незамедлительно сказывается на тех, кто не желает предоставлять кому-либо доступ к личным данным и потому сразу же попадает в списки подозреваемых, возможных асоциальных элементов. «Понятно, – предупреждает “The New Digital Age”, – что в будущем, как и сегодня, некоторые люди не захотят пользоваться современными технологиями, онлайн-системами и смартфонами, иметь виртуальные профили. Власти могут решить, что им есть что скрывать, и в качестве контртеррористической меры создать своего рода реестр таких “людей-невидимок”. И если у вас нет ни одного зарегистрированного аккаунта социальных сетей и номера сотовой связи и почти невозможно найти ссылки на вас в Интернете, вас могут посчитать кандидатом на включение в такой реестр. А попав в него, вы станете объектом отдельного регулирования, включая более тщательный досмотр в аэропортах или даже ограничения на перемещения по миру»43.
3. Стало быть, службы безопасности теперь считают аккаунт в сети Facebook более надёжным источником информации, чем человек, предположительно за ним скрывающийся. Это весьма наглядное свидетельство того, насколько пориста граница между так называемым виртуальным и реальным пространством. В условиях ускоренного преобразования мира в цифровую информацию всё менее обоснованным кажется разделение между интерактивным и физическим миром, киберпространством и реальностью. «Посмотрите на Android, Gmail, Google Maps, Google Search. Вот что мы делаем. Мы производим товары, без которых невозможно жить», – говорят в Маунтин-Вью. Впрочем, в последние несколько лет круглосуточное присутствие в жизни людей устройств с выходом в Интернет задействовало определённые рефлексы самосохранения. В некоторых барах решили запретить использование гарнитуры Google Glass, в результате чего, кстати, популярность этих заведений неимоверно возросла. Повсюду проходят акции, призывающие регулярно отключаться от сети (раз в неделю, на выходные, на месяц), чтобы оценить степень зависимости от технических приборов и вновь «по-настоящему» ощутить реальность. Конечно же, такие попытки ни к чему не приводят. Приятные семейные выходные на море без смартфона воспринимаются в первую очередь как время, проведённое без Интернета, которое мгновенно проецируется на тот момент, когда можно будет вновь подключиться к сети и опубликовать рассказ об этом опыте в блоге.
Абстрактное взаимоотношение западного человека с миром материализуется в целом спектре приборов, в целой вселенной виртуальных воспроизведений, однако в конечном счёте это, как ни парадоксально, заново открывает путь к физическому присутствию. Поскольку мы от всего оторваны, то когда-нибудь мы оторвёмся даже от нашей оторванности. Назойливость технологий вернёт нам в итоге способность испытывать эмоции при виде простой, «беспиксельной» веточки жимолости. Когда от внешнего мира нас отгородили многочисленные экраны, только тогда, по контрасту, мы вновь научились воспринимать ни с чем не сравнимые краски чувственного мира и с восхищением смотреть прямо перед собой. Когда энное количество «друзей», которым нет до нас дела, поставили «лайк» на нашей странице в Facebook, а потом вволю над нами покуражились, только тогда к нам вернулось прежнее умение дорожить дружбой.
Поскольку не получилось создать компьютеры, способные сравняться с человеком, то следовало истощить человеческий опыт так, чтобы в жизни не оставалось больше ничего интересного, кроме её цифрового моделирования. В какую же пустыню нужно было превратить человечество, чтобы существование в социальных сетях того стоило? И аналогичным образом из путешественника нужно было сделать туриста, чтобы тот за свои же деньги согласился на голографическую экскурсию по миру, для которой не требуется даже вставать с дивана. Но первый же настоящий жизненный опыт вдребезги разобьёт эту убогую подделку. В конце концов кибернетику уничтожит именно её убожество. Для гипериндивидуализированного поколения, прошедшего первичную социализацию в социальных сетях, квебекская студенческая забастовка 2012 года принесла прежде всего ошеломляющее осознание той мятежной энергии, которая возникает просто от того, что люди собираются вместе и шагают по городу. Таких встреч с ними раньше не случалось, и эта взбунтовавшаяся дружба смогла прорвать даже полицейский кордон. Облавы здесь были бессильны: наоборот, они лишь позволили повстанцам по-новому испытать чувство единения. «Конец Я станет началом присутствия», – предсказывал Джорджо Чезарано в «Учебнике выживания»44.
Преимущество хакеров заключается в том, что они признают материальность так называемой виртуальной вселенной. По словам одного из участников Telecomix – хакерской группы, которая известна тем, что помогала сирийцам обойти государственный контроль за электронными сообщениями – хакер опережает своё время, поскольку он «считает своё новое орудие <Интернет> не замкнутым виртуальным миром, а продолжением физической реальности». Особенно ощутимо это сейчас, когда хакерское движение отходит от экранов и создаёт hackerspaces[32] – пространства, где можно разбирать, создавать и разрабатывать компьютерные программы и приборы. Распространение и развитие сети Do It Yourself повлекло за собой новые амбиции: теперь все вокруг мастерят вещи, улицу, город, общество и даже жизнь. Отдельные невменяемые сторонники прогресса тотчас же увидели в этой тенденции предпосылки новой экономики, если не новой цивилизации, основанной на «совместном пользовании». Только ведь в нынешней капиталистической экономике уже ценится «творчество», оттесняющее пережитки индустриального прошлого. Менеджеров призывают поощрять инициативу, продвигать инновационные проекты, творческий подход, таланты и чуть ли не отклонения от нормы, потому как, дескать, «предприятие будущего должно поддерживать всё нестандартное, поскольку именно нестандартные решения ведут к инновациям и привносят рациональный элемент в неизведанное». Ценность товара на сегодня определяют не новые функциональные возможности и даже не его востребованность или назначение, а те переживания, которые он дарит потребителю. Так почему же не дать этому потребителю уникальную возможность оказаться по другую сторону творческого процесса? В таком контексте hackerspaces и fablabs[33]– это пространства, позволяющие осуществлять «проекты» «потребителей-новаторов» и формировать новые «рыночные возможности». В Сан-Франциско компания Techshop открыла своеобразный аналог фитнес-клубов – заведения с системой годовых абонементов, куда «люди приходят каждую неделю, чтобы делать вещи своими руками, создавать и разрабатывать собственные проекты».
Тот факт, что похожие организации финансируются из бюджета американской армии в рамках программы Cyber Fast Track, разработанной агентством DARPA (Defense Advance Research Project Agency[34]), в принципе не дискредитирует hackerspaces. Равно как и связь, существующая между движением Maker и мастерскими, в которых можно совместными усилиями собрать и починить промышленное оборудование, а также переделать его для других нужд, никоим образом не обязывает последних к участию в очередной реорганизации капиталистического производства. Комплекты для строительства деревни (наподобие оборудования Open Source Ecology, включающего пять десятков трансформируемых машин, таких как трактор, фрезерный станок, бетономешалка и т. д.), и модули для самостоятельной сборки жилья, могут служить и другим целям, помимо создания «маленькой цивилизации со всеми современными удобствами», а также «целостных экономических структур», «финансовых систем» или же «новой правительственности», о которой мечтает нынешний гуру движения. Городское сельское хозяйство, обустраиваемое – по примеру 1300 коллективных садов в Детройте – на крышах зданий и в пустующих промышленных зонах, вовсе не должно участвовать в экономическом возрождении или же «повышать жизнеспособность районов, пришедших в упадок». Акциям Anonymous / LulzSec и другим выступлениям против полиции, банков и международных шпионских или телекоммуникационных компаний стоило бы выйти за пределы виртуального пространства. Как сказал один украинский хакер: «Когда боишься за свою жизнь, довольно быстро перестаёшь распечатывать всякие штуки в 3D. Нужно придумать новый план».
4. Здесь возникает пресловутый «вопрос техники», слепая зона сегодняшнего революционного движения. Один остряк, чьё имя роли не играет, так описал французскую трагедию: «преимущественно технофобская страна, где правят преимущественно технофилы»; всей страны это утверждение, может, и не касается, но для радикальных кругов оно точно справедливо. У большинства марксистов и постмарксистов естественная тяга к гегемонии сочетается с явным пристрастием к технике-которая-освобождает-человека, а анархисты и постанархисты в массе своей весьма довольны удобной позицией меньшинства, причём меньшинства угнетаемого, и, как правило, питают «к технике» неприязнь. В каждом лагере есть и свои шуты: негристским приверженцам киборгов, электронной революции, которую должны осуществить бесчисленные пользователи сети, противостоят антипромышленники, превратившие критику прогресса и «краха технократической цивилизации» в довольно успешный литературный жанр и в узконаправленную идеологию – в эдакое тёпленькое местечко, где можно пока переждать, коли никакой революционной возможности не предвидится. Технофилия и технофобия – адская парочка, связанная общим враньём о том, будто такая вещь, как техника вообще, существует. Дескать, всё в человеческой жизни можно разделить на технику и её отсутствие. Не тут-то было: достаточно лишь увидеть, насколько несовершенен человеческий детёныш при появлении на свет, как долго он учится передвигаться и говорить, и сразу становится понятно, что его отношения с миром – вовсе не данность, а результат длительного процесса формирования. Поскольку в отношениях человека с миром не существует природной соразмерности, то они по сути своей искусственные, или, пользуясь греческим термином, технические. Любой человеческий мир – это установленный набор техник: кулинарных, архитектурных, музыкальных, духовных, компьютерных, сельскохозяйственных, эротических, военных и т. д. Вот почему нет какой-либо общей человеческой сущности: потому что есть лишь отдельные технические средства, и каждое из них образует собственный мир, воплощая тем самым некое взаимоотношение с этим миром, некую форму жизни. Следовательно, мы не «выстраиваем» форму жизни, мы накапливаем различные техники, глядя на примеры, вырабатывая навыки и получая знания. Вот ещё почему привычный мир редко представляется нам «техническим»: все образующие его средства – это уже часть нас, и только незнакомые элементы приобретают в наших глазах странные, искусственные черты. Техническую сторону собственного мира мы замечаем лишь в двух случаях: в момент изобретения и в момент «поломки». Лишь когда мы становимся очевидцами какого-либо открытия или когда что-то привычное исчезает, ломается или перестаёт работать, иллюзия естественного существования разбивается о неоспоримые доказательства обратного.
Нельзя свести технику к совокупности равноценных орудий, которыми Человек, это обобщённое существо, может пользоваться без последствий. Каждое орудие формирует и воплощает специфическое взаимоотношение с миром, оказывая влияние на того, кто его использует. Сотворённые таким образом миры неравнозначны, впрочем, как и населяющие их представители человеческого рода. И точно так же эти миры не поддаются иерархизации. Нет таких обстоятельств, при которых одни можно было бы назвать более «развитыми», чем другие. Они попросту разные, у каждого из них своё будущее и своя история. Чтобы построить иерархию этих миров, нужен некий негласный критерий, который бы позволил классифицировать различные виды техники. В случае прогресса таким критерием становится просто исчисляемая производительность техники, взятая отдельно от всех этических составляющих каждого конкретного технического средства, отдельно от того чувственного мира, который она порождает. По этой причине прогресс может быть только капиталистическим, и по этой же причине капитализм – это непрерывное уничтожение мира. К тому же если техника создаёт миры и формы жизни, это ещё не значит, что сущность человека заключается в производстве, как полагал Маркс. Вот что упускают из виду и технофилы, и технофобы: этическую природу каждого технического средства.
Здесь важно добавить следующее: весь ужас нашей эпохи не в том, что это «эра техники», а в том, что это эра технологии. Технология воплощает не вершину технического мастерства, а наоборот, отчуждение человека от разнообразных созидательных технических средств. Технология – это систематизация самой эффективной техники, а следовательно, – уравнивание миров и взаимоотношений с миром, которые формирует каждое из технических средств. Техно-логия представляет собой непрерывно реализуемое рассуждение о технике. Если идеология праздника убивает настоящий праздник, а идеология встречи обусловливает невозможность самой встречи, то точно так же технология нейтрализует все отдельные технические средства. В данном смысле капитализм по сути своей технологичен: это выгодная организация, систематизация самых производительных технических средств. Его ключевая фигура – вовсе не экономист, а инженер. Инженер – это специалист, а значит, главный экспроприатор технических средств, человек, на которого не может повлиять никакая техника и который повсеместно распространяет собственную непричастность к миру. Это печальный и суровый образ. Как раз здесь, в культе инженера, и сходятся капитализм с социализмом. Именно инженеры разработали большинство моделей неоклассической экономики, вроде современных трейдинговых платформ. Напомним, что главным предметом гордости Брежнева был его опыт работы инженером на украинском металлургическом заводе.
Фигуре инженера последовательно противостоит фигура хакера, вопреки всем художественным, полицейским и коммерческим акциям, призванным её нейтрализовать. Там, где инженер ставит своей целью охватить все функционирующие устройства для того, чтобы они ещё эффективнее функционировали на благо системы, хакер пытается понять, «как это работает», находя слабые места технического средства, а также придумывая новые способы его применения и экспериментируя с ним. Экспериментировать значит испытывать этические аспекты той или иной техники. Хакер вырывает технику из технологической системы для того, чтобы её освободить. Мы стали рабами технологии именно потому, что в нашей повседневной жизни существует огромное количество артефактов, которые мы причисляем к конкретно «техническим» и на которые неизменно смотрим как на простые чёрные ящики, считая себя лишь безобидными пользователями. Роль компьютеров в нападениях на ЦРУ сполна доказывает, что кибернетика занимается изучением компьютеров не больше, чем астрономия – изучением телескопов. Понять, как работает любой из окружающих нас приборов, значит моментально увеличить собственный потенциал, установив контроль над тем, что тотчас же перестаёт казаться просто средой и превращается в особое устройство мира – устройство, на которое мы в состоянии воздействовать. Собственно, так и смотрит на мир хакер.
За последние годы хакерское сообщество проделало немалый политический путь, научившись яснее различать друзей и врагов. Однако его революционному становлению мешает несколько серьёзных препятствий. В 1986 году “Doctor Crash” писал: «Знаешь ты об этом, или нет, но если ты хакер, то ты – революционер. Впрочем, не волнуйся, ты на правильной стороне». Вряд ли подобная невинность теперь позволительна. Для хакерской среды характерна врождённая иллюзия, допускающая, что «свободу информации», «свободу Интернета» или «свободу личности» можно противопоставить тем, кто пытается их контролировать. Вот где главный промах. Свобода и контроль относятся к одной и той же парадигме управления. Бесконечное расширение механизмов контроля – это историческое следствие формы власти, осуществляющейся через свободу личности. Либеральным называется не то управление, которое воздействует непосредственно на физические тела граждан или ждёт от них сыновнего подчинения. Либеральное управление – это удалённая власть, предпочитающая организовывать пространство и руководить интересами, а не телами. Власть, которая следит, наблюдает и действует по минимуму, вмешиваясь лишь там, где под угрозой оказываются рамки, лишь в то, что заходит слишком далеко. Эта власть управляет исключительно свободными гражданами, причём всеми единовременно. Личной свободой нельзя потрясать перед правительством, поскольку она и есть тот механизм, на который правительство опирается, тот механизм, который оно выверяет как можно тщательнее, чтобы, объединив все эти свободы, получить желаемый массовый эффект. Ordo ab chao[35]. Правительство – это тот порядок, которому мы подчиняемся так же, «как едим, когда чувствуем голод, или укрываемся, когда замерзаем» – то самое рабство, которое я же и поощряю, пока гонюсь за счастьем и пользуюсь «свободой самовыражения». «Свобода рынка требует активной и крайне осторожной политики», – уточнял один из основателей неолиберализма. Для индивида существует лишь контролируемая свобода. Этого инфантильным либертариям не понять никогда, и именно этим непониманием либертарианская глупость так прельщает некоторых хакеров. По-настоящему свободное существо даже не называют свободным. Оно просто есть, оно существует, выражая себя в соответствии со своим естеством. О том, что животное на свободе, говорят лишь тогда, когда оно оказывается в полностью контролируемой, огороженной и цивилизованной среде: в устроенном по человеческим правилам парке для сафари. Английские слова “friend” и “free”, немецкие “Freund” и “frei” происходят от одного индоевропейского корня, который отсылает к идее возрастающей коллективной силы. Быть свободными – то же самое, что поддерживать связь. Я свободен, потому что я связан с другими, потому что я участвую в реальности, гораздо более содержательной, чем я сам. В древнем Риме детей граждан называли liberi: за счёт них и расширялся Рим. Это доказывает, что личная свобода в духе «делаю что хочу» – лишь насмешка, надувательство. Если хакеры действительно хотят победить правительство, они должны отказаться от этого фетиша. Идея личной свободы – вот что мешает им образовать достаточно сильные группы, которые были бы способны разработать настоящую стратегию, не ограничивающуюся серией атак; та же идея обусловливает и их неумение поддерживать связь с кем-либо кроме себе подобных, неспособность перерасти в историческую силу. Один из членов группы Telecomix адресует своим товарищам такое предупреждение: «Несомненно одно: пространство, в котором вы живёте, отстаивают те, с кем вам следовало бы познакомиться. Потому что они меняют мир и дожидаться вас не станут».
Как показывает каждое очередное собрание Chaos Computer Club, ещё одна сложность для хакерского движения заключается в том, чтобы прочертить непосредственно внутри движения линию фронта между теми, кто работает на усиление эффективности правительства или даже на само правительство, и теми, кто работает над его свержением. Пришла пора занять сторону. Собственно, от ответа на этот первоочередной вопрос и пытается уйти Джулиан Ассанж, говоря: «Мы, деятели высоких технологий, представляем собой отдельный класс, и настало время признать себя классом». Недавно во Франции додумались до университета «этичных хакеров», который был основан под эгидой ГУВБ45 для того, чтобы научить людей бороться с настоящим хакерами – теми, кто не отказался от хакерской этики.
Эти две проблемы пересекаются в одной ситуации, которую мы приняли особенно близко к сердцу – в истории с группой хакеров Anonymous / LulzSec, осуществивших под наши всеобщие аплодисменты столько атак и теперь при аресте вынужденных, как Джереми Хаммонд, почти в одиночку нести наказание. В Рождество 2011 года LulzSec взломали сайт международной компании Stratfor, занимающейся «частной разведкой». На главной странице возник английский перевод текста «Грядущего восстания», а с клиентских счетов было переведено 700 000 долларов во всевозможные благотворительные организации – такой вот рождественский подарок. И мы ничего не смогли сделать ни до, ни после их ареста. Конечно, выбирая подобные мишени, гораздо безопаснее действовать порознь или маленькой группой – что, очевидно, никак не гарантирует защиту от доносчиков – однако нас ужасает то, что такие чрезвычайно политизированные атаки, свидетельствующие о глобальных целях нашей партии, полиция сводит к какому-то преступлению частного характера, за которое можно осудить на несколько десятков лет тюрьмы и которое можно использовать как способ давления на того или иного «интернет-пирата» в попытке перевербовать его в правительственные агенты.
Стамбул, июнь 2013