1. Теперь власть закреплена в инфраструктуре. 2. О различии между организацией и самоорганизацией. 3. О блокаде. 4. Об исследовании.

1. Захват площади Касба в Тунисе, площади Синтагма в Афинах, осада Вестминстера в Лондоне в период студенческих волнений 2011 года, окружение парламента в Мадриде 25 сентября 2013 года или в Барселоне 15 июня 2011, массовые беспорядки вокруг Палаты депутатов в Риме 14 декабря 2010 года, произошедшая 15 октября 2011 года в Лиссабоне попытка захватить Республиканскую ассамблею, поджог администрации президента Боснии в феврале 2014 года – места институциональной власти, как магнит, притягивают революционеров. Но когда повстанцам удаётся взять приступом парламенты, президентские дворцы и другие правительственные центры, как на Украине, в Ливии или в Висконсине, то внутри они обнаруживают опустевшие пространства, где не видно никакой власти, а есть лишь безвкусная мебель. Столь отчаянные попытки предотвратить вторжение в эти здания совершаются вовсе не для того, чтобы помешать «народу» «захватить власть», а чтобы народ не понял, что власти в учреждениях больше нет. Это лишь заброшенные храмы, бесхозные крепости, простые декорации, и это настоящие ловушки для революционеров. Народное стремление вскарабкаться на сцену, чтобы пробраться за кулисы, неизменно приводит к разочарованию. Даже самые оголтелые приверженцы теории заговоров – будь у них туда доступ – не обнаружили бы там никакой тайны; на самом деле власть уже попросту не та театральная реальность, к которой нас приучила современная эпоха.

Однако правду о действительном местонахождении власти никто и не пытается скрывать; только мы не хотим её видеть из страха, что она окатит холодной водой наши столь удобные убеждения. Чтобы узнать правду, достаточно лишь присмотреться к купюрам, выпущенным в Европейском союзе. Ни марксисты, ни неоклассические экономисты никогда на подобные признания не решались, но это археологически подтверждённый факт: денежные знаки представляют собой не экономический инструмент, а в основе своей политическое явление. Валюта всегда существует лишь в связке с поддерживающим её политическим режимом. Вот почему на денежных знаках различных государств традиционно изображены портреты императоров, важных государственных деятелей, отцов-основателей или же материализованные аллегории нации. Но что же мы видим на банкнотах евро? – Не фигуры людей, не символы единоличной верховной власти, а изображения мостов, акведуков, арок – безличной, бездушной архитектуры. Вот и вся правда о природе нынешней власти, и каждый европеец носит в кармане её печатную копию. Её можно сформулировать следующим образом: теперь власть закреплена в инфраструктуре этого мира. Природа современной власти не представительная и не личностная, а архитектурная и безличная. Традиционная власть была по природе своей представительной: папа Римский был представителем Христа на Земле, король – Бога, президент – народа, а Генеральный секретарь партии – пролетариата. Вся эта личностная политика отошла в прошлое, а те немногие вожди, которые не исчезли ещё с лица земли, скорее смешат народ, нежели правят им. Политический аппарат на деле состоит из клоунов разной степени одарённости; отсюда и оглушительный успех убожества Беппе Грилло³² в Италии или мерзавца Дьёдонне³³ во Франции. Впрочем, те двое хотя бы умеют развлекать, за это им и платят. Итак, мы ломимся в открытую дверь, упрекая политиков в том, что они «не представляют наши интересы», и вдобавок мы тем самым ещё и подпитываем ностальгию. Политики нужны не для этого, они лишь отвлекают наше внимание, пока власть где-то далеко делает своё дело. Подобное верное предчувствие оборачивается настоящим безумием во всех современных конспирологических теориях. Власть действительно далеко, далеко от учреждений, но при этом её не скрывают. А даже если и скрывают, то она – как «Похищенное письмо» По. Её никто не видит, потому что у каждого она постоянно прямо перед глазами – под видом линии электропередачи, автомобильной дороги, кругового перекрёстка, супермаркета или компьютерной программы. И если её скрывают, то точно так же, как систему канализации, подводный провод, оптическое волокно, протянутое вдоль железнодорожного пути, или центр обработки данных, построенный посреди леса. Власть – это сама организация мира, это сконструированный, структурированный, спроектированный мир. Вот в чём секрет: секрет в том, что секрета нет.

Теперь власть неотделима от жизни, от её технологической и коммерческой организации. Власть скрывается под видом заурядных устройств и стартовой страницы Google. Тот, кто преобразовывает пространство, управляет средой и настроениями, отдаёт распоряжения, открывает и закрывает доступ к чему-либо, тот и правит людьми. Современная власть унаследовала, с одной стороны, давние полицейские премудрости, суть которых – блюсти «благополучие и безопасность граждан», а с другой – военный логистический опыт, «искусство перебрасывания войск», которое было трансформировано в методику, обеспечивающую непрерывную работу сетей пути сообщения, то есть стратегическую мобильность. Мы увлеклись языковой концепцией общественного блага и политики, продолжая рьяно спорить, пока у нас под носом принимались настоящие решения. Современные законы создаются из стальных конструкций, а не из слов. Возмущённые граждане лишь бьются одуревшим лбом в железобетон, из которого сделан это мир. Огромным достижением борьбы против итальянской железнодорожной линии TAV стало то, что в ней совершенно чётко учитывались все политические аспекты действия, развернувшегося на обычной муниципальной строительной площадке. По законам симметрии этого не может признать ни один политик. Как тот Берсани, возразивший, помнится, участникам движения “No TAV”: «В конце концов это всего лишь железнодорожная линия, а не бомбардировщик». Но «строительная площадка стóит целого батальона», – считал маршал Лиоте³⁴, коему не было равных в «усмирении» колоний. И если по всему миру, от Румынии до Бразилии, набирает обороты борьба против масштабных хозяйственных проектов, так это потому, что усиливается то самое предчувствие.

Каждый, кто собирается предпринять что-либо против существующего миропорядка, должен исходить из следующего: истинная структура власти – это материальное, техническое, физическое устройство мира. Управление больше не принадлежит правлению. Ярким свидетельством тому может стать «вакуум власти», продолжавшийся больше года в Бельгии. Страна функционировала без правительства, без делегируемых представителей, без парламента, без политических дебатов и без предвыборных гонок, что никак не сказалось на нормальной жизнедеятельности. Точно так же Италия уже в течение нескольких лет переходит от одного «технического правительства» к другому, и никого не смущает, что само выражение взято из написанного в 1918 году манифеста-программы Футуристической политической партии, взрастившей первых фашистов.

Теперь власть – это собственно миропорядок, а также полиция, призванная его охранять. Совсем нелегко представить себе власть, состоящую из инфраструктуры, из средств, которые позволяют этой инфраструктурой управлять, контролировать её и строить. Как можно опротестовать режим, который нельзя сформулировать, который образуется постепенно и совершенно молча. Режим, проникший в предметы повседневной жизни. Режим, чьё политическое устройство и есть его материальное строение. Режим, который выявляется не столько в словах президента, сколько в тишине отлаженного механизма. Власть можно было критиковать в те времена, когда её выражением были указы, законы и постановления. Но стену не критикуют, её или разрушают или разрисовывают граффити. Правительство, устанавливающее жизнь с помощью инструментов и приспособлений, правительство, высказывания которого принимают форму улицы, перегороженной столбиками и увешанной камерами слежения, в ответ может получить подчас только безмолвное разрушение. В итоге нападение на элементы бытовой обстановки рассматривается как святотатство: нечто, сравнимое с нарушением конституции. Тот факт, что участники массовых беспорядков крушат всё подряд, говорит об осознании сложившейся ситуации и в то же время о чувстве относительной беспомощности. К сожалению, безмолвный и неоспоримый порядок, воплощением коего предстаёт автобусная остановка, не разлетится вдребезги, если эту остановку сломать. Теория разбитых окон не перестанет существовать даже тогда, когда все витрины будут разбиты. Все лицемерные заявления о священной «окружающей среде», весь этот крестовый поход во имя её защиты становится понятным лишь в свете нового обстоятельства: власть сама стала зависеть от окружающей среды, она растворилась в декорациях. Её-то и пытаются защитить все официальные лица, призывая к «охране окружающей среды» – её, а не рыбок.

2. Повседневная жизнь не всегда была организованной. Для этого потребовалось сперва разобрать жизнь на части, начиная с города. Жизнь и город были разложены на функции в соответствии с «потребностями общества». Офисный район, заводской район, жилой район, зоны отдыха, модный квартал для развлечений, место, где можно пожрать, место, где приходится батрачить, место, куда ходят цеплять девчонок, и тачка или автобус, которые соединяют все означенные пункты – вот результат прицельного оформления жизни, уничтожающего всякую жизненную форму. Этот процесс осуществлялся методично, на протяжении ста с лишним лет, и руководила им целая каста организаторов, серая армада менеджеров. Человека и жизнь препарировали, разделив их на группы потребностей, а затем их синтезировали. И неважно, какое название носит этот синтез: «социалистическое планирование» или же «рынок». Неважно, привели ли эти действия к разрухе в новых городах или к популярности модных кварталов. Результат один и тот же: пустыня и экзистенциальное малокровие. От формы жизни не останется ничего, если её расчленить на органы. С другой стороны, отсюда происходит неподдельное веселье, царившее на захваченных площадях Пуэрта-дель-Соль, Тахрир и Гези, а также притягательная сила, каковой обладала – несмотря на страшную грязюку нантских лесов – оккупированная территория в Нотр-Дам-де-Ланд. Отсюда же и радость, ощутимая в любой коммуне. Внезапно жизнь перестаёт казаться набором скреплённых деталей. Выясняется, что спать, драться, есть, лечиться, устраивать праздники, замышлять заговоры и спорить можно в едином жизненном порыве. Всё вокруг не организовано, а организуется самостоятельно. Разница ощутимая. Первое требует управления, второе – внимания, и эти действия абсолютно несовместимы.

Описывая восстания аймара в начале 2000 годов в Боливии, уругвайский активист Рауль Зибечи говорит: «В этих движениях организация не отделена от повседневной жизни, сама повседневная жизнь занимает боевые позиции в восстаниях». Он сообщает, что в 2003 году в районах Эль-Альто «общинный этос пришёл на смену прежнему профсоюзному этосу»³⁵. Вот что объясняет смысл борьбы против инфраструктурной власти. Тот, кто говорит об инфраструктуре, допускает, что жизнь существовала отдельно от жизненных условий. Что в жизнь были привнесены условия. Что она зависит от факторов, на которые она уже не в состоянии повлиять. Что она потеряла равновесие. Инфраструктуры выстраивают жизнь в отрыве от мира, неопределённую, одноразовую жизнь, отданную на растерзание тем, кто ими управляет. Городской нигилизм – не более чем хвастовство, позволяющее закрывать на это глаза. И в то же время утверждение Зибечи объясняет цель многочисленных поисков, экспериментов, которые проводятся в различных городских районах и деревнях по всему миру, а также указывает на неизбежные подводные камни. Возврат не к земле, а на землю. Ударная сила восстаний, их способность надолго выводить из строя инфраструктуру соперника зависит как раз от уровня самоорганизации в общественной жизни. Тот факт, что движение Occupy Wall Street в первую очередь заблокировало Бруклинский мост, а несколько тысяч человек Оклендской Коммуны парализовали городской порт в день всеобщей забастовки 12 декабря 2011 года, говорит об интуитивной связи между самоорганизацией и блокадой. Слабая самоорганизация, которая только намечалась в период тех захватнических движений, не позволила им продвинуться дальше. И наоборот, площади Тахрир и Таксим – это центральные транспортные узлы Каира и Стамбула. Заблокировать поток машин значило спровоцировать ситуацию. Захват тотчас же превратился в блокаду. Отсюда и способность повстанцев повсеместно взбаламутить это царство обыденности. На совершенно ином уровне сложно не заметить связь между тем, что сапатисты теперь предлагают объединить 29 точек борьбы против горных работ, строительства дорог, возведения электростанций и плотин, влияющих на жизнь различных коренных народов Мексики, и тем, что сами они в последние десять лет всеми возможными средствами обеспечивали себе независимость от федеральных и экономических властей.

3. Один из плакатов акции протеста против Закона о первом найме (CPE)³⁶, проведённой во Франции в 2006 году, гласил: «Этот мир насыщают потоки. Заблокируем всё!» Лозунг, выдвинутый меньшинством движения, которое – хоть оно и «одержало победу» – само по себе было движением меньшинства, завоевал с тех пор немалую популярность. В 2009 году движение против “pwofitasyon”[23], парализовавшее Гваделупу, использовало этот лозунг по полной программе. Затем, осенью 2010 года, во время французского движения против пенсионной реформы блокада стала основным методом борьбы и применялась с равным успехом в отношении склада горючего, торгового центра, вокзала или же производственного объекта. Не это ли явный показатель состояния мира?

Политически значимым представляется тот факт, что французское движение против пенсионной реформы сфокусировалось на блокаде нефтеперерабатывающего завода. С конца 1970-х годов нефтеперерабатывающие заводы были в авангарде отрасли, которая тогда называлась «перерабатывающей промышленностью», «поточной» промышленностью. Можно сказать, что работа нефтеперерабатывающего завода послужила образцом для реорганизации большинства заводов. Впрочем, следует говорить не о заводах, а об объектах, объектах производства. Разница между заводом и объектом состоит в том, что завод – это центр скопления рабочей силы, средоточие навыков, сырья, резервов; объект же – лишь узел на карте производственных потоков. Единственная их общая черта сводится к тому, что на выходе из одного и из другого имеется нечто, претерпевшее, по сравнению с исходным продуктом, ряд преобразований. Нефтеперерабатывающий завод стал первым местом, где коренным образом изменилось соотношение между трудом и производством. Рабочий такого завода или, скорее, оператор, не отвечает даже за техническое обслуживание и ремонт машин – эта задача, как правило, возложена на временных наёмных работников – а лишь с установленной регулярностью следит за полностью автоматизированным производственным процессом. Здесь загорелась лампочка, которая загораться не должна. Там слышится необычное бульканье в канализации. Тут странно выходит дым или же он выглядит не так, как должен. Рабочий на нефтеперерабатывающем заводе – это своего рода надсмотрщик за машинами, бездействующая фигура, символ нервного напряжения. Сегодня такое общее направление закрепилось во многих отраслях западной промышленности. Раньше классический рабочий торжественно уподоблялся Производителю, теперь же соотношение между трудом и производством попросту перевернулось. Труд возможен лишь тогда, когда производство приостанавливается, происходит какой-либо сбой и необходимо наладить работу. Марксисты отдыхают: процесс повышения стоимости товара, от добычи до насоса, совпадает с его кругооборотом, который в свою очередь совпадает с процессом производства, который, кстати, в режиме реального времени зависит от конечных колебаний рынка. Утверждение о том, что стоимость товара – это застывшее рабочее время трудящегося, было эффективным и в то же время лицемерным политическим манёвром. Для нефтеперерабатывающего завода, равно как и для любого другого полностью автоматизированного производства, оно звучит как оскорбительная ирония. Дайте Китаю ещё лет десять – десять лет забастовок и требований рабочих – и там будет всё точно так же. Безусловно, немаловажную роль играет и то, что рабочие на нефтеперерабатывающих заводах долго считались самыми высокооплачиваемыми кадрами в промышленности и что именно в этой отрасли проводились первые (по крайней мере, во Франции) эксперименты под эвфемистическим названием «налаживание социальных отношений», в частности, отношений с профсоюзами.

В период движения против пенсионной реформы бóльшая часть французских топливных складов была заблокирована, причём блокаду удерживали не малочисленные рабочие этих складов, а преподаватели, студенты, водители, железнодорожники, почтальоны, безработные и старшеклассники. И не потому, что рабочие не имели на это права. А потому, что в мире, где организация производства децентрализована, подвижна и по большей части автоматизирована, где каждая машина – лишь звено в комплексной системе машин и где мир-система машин (машин, производящих машины) тяготеет к компьютеризированному объединению, каждый отдельный поток воспроизводит всю совокупность капиталистического общества. Нет больше «сферы воспроизводства» рабочей силы или социальных отношений, которая бы отличалась от «сферы производства». К слову, последняя уже тоже не сфера, а скорее сеть, опутавшая мир и все взаимоотношения. Нанести физический удар по этим потокам – в любой точке – значит нанести удар по всей политической системе в целом. Если субъектом забастовки был рабочий класс, то субъектом блокады может стать кто угодно. Неважно кто – тот, кто решит заблокировать объект и таким образом выступить против существующего миропорядка.

Зачастую цивилизации рушатся на пике развития. Каждая производственная цепь достигает теперь такого уровня специализации и проходит через такое количество посредников, что стоит лишь одному из них исчезнуть, и вся цепь оказывается парализованной, если не уничтоженной. Три года назад заводы «Хонда» в Японии пережили самый длительный за последние пятьдесят лет период простоя, потому что поставщик какого-то одного вида компьютерных чипов пострадал от землетрясения, постигшего страну в марте 2011 года, а другие поставщики были не в состоянии произвести нужный чип.

Это лихорадочное стремление всё заблокировать, которое теперь сопровождает каждое масштабное движение, следует расценивать как явное изменение отношений со временем. Мы смотрим на будущее так же, как ангел истории Вальтера Беньямина смотрел на прошлое. «Где нам видится цепь событий, там он видит одну-единственную катастрофу, которая беспрерывно громоздит обломки на обломки и бросает их ему под ноги»³⁷. Проходящее время – уже не медленное движение к предположительно чудовищному концу. Каждое новое десятилетие воспринимается как следующий шаг к климатическому хаосу, неизбежность которого любой из нас с ясностью распознаёт в пресной формуле «глобальное потепление». День ото дня тяжёлые металлы будут накапливаться в продуктах питания точно так же, как радиоактивные изотопы и множество других невидимых, но смертоносных загрязнителей. Кроме того, необходимо рассматривать каждую попытку заблокировать глобальную систему, каждое движение, каждый мятеж, каждое восстание – как вертикальное стремление остановить время и свернуть на другой, не столь разрушительный путь.

4. Не вялая борьба обусловила крушение всех революционных перспектив, а наоборот, отсутствие каких-либо революционных перспектив обусловило вялость борьбы. Увлёкшись политической идеей революции, мы упустили из виду её техническую составляющую. Революционная перспектива сместилась с институционной реорганизации общества на техническую конфигурацию миров. Собственно, это – полоса, прочерченная в настоящем, а не зыбкий образ, мерцающий в будущем. Если мы хотим восстановить перспективу, мы должны совместить размытую идею о том, что этому миру осталось недолго, с желанием построить новый, лучший мир. Ведь сегодняшний мир держится на плаву прежде всего благодаря физической зависимости каждого человека от общей исправности социальной машины, обеспечивающей его элементарное выживание. Нам нужно приобрести расширенные технические знания об организации этого мира – знания, которые позволят вывести из строя основные структуры и при этом предоставят нам время для политического и материального отделения от общего курса, ориентированного на катастрофу, – так, чтобы нас не преследовал по пятам призрак нужды, безотлагательной борьбы за выживание. Грубо говоря: пока мы не научимся обходиться без ядерных электростанций и пока демонтировать их будет позволено лишь тем, кто хочет, чтобы они служили вечно, все наши потуги упразднить Государство будут по-прежнему вызывать усмешку; пока перспектива народного восстания не перестанет ассоциироваться с ощутимой нехваткой медицинского обслуживания, продуктов питания или энергии, ни о каком решительном массовом движении не может быть и речи. Иными словами, мы должны вновь взяться за кропотливое исследование. Во всех сферах и на всех территориях, которые мы населяем, нам необходимо идти навстречу тем, кто обладает стратегически важными техническими знаниями. И только тогда движения осмелятся по-настоящему «всё заблокировать». Только тогда вырвется наружу страсть к экспериментам с новой жизнью, в значительной степени техническая страсть, своего рода противоположный полюс всеобщей технологической зависимости. Этот процесс накопления знаний, создания тесных человеческих взаимоотношений во всех областях – непременное условие серьёзного и массового возрождения революционного вопроса.

«Рабочее движение проиграло не капитализму, а демократии», – говорил Марио Тронти. Причём проиграло оно потому, что ему не удалось заполучить саму сущность рабочей силы. Рабочего определяет вовсе не эксплуатация со стороны хозяев, которой подвергаются любые трудящиеся. В полной мере его определяет воплощённое в нём техническое мастерство, доскональное понимание конкретного мира производства. Сочетание научных и народных черт, увлечённости и знаний – вот в чём выражалось богатство рабочего мира до тех пор, пока капитализм, осознав потенциальную опасность и предварительно высосав всё это знание, не превратил рабочих в операторов, надсмотрщиков и в персонал, обслуживающий машины. Но даже здесь сохранилась рабочая энергия: тот, кто умеет запускать механизм, умеет и эффективно выводить его из строя. Впрочем, один человек не может самостоятельно освоить все технические средства, обусловливающие воспроизводство системы. На это способна только коллективная сила. Вот что сегодня значит создать революционную силу: совместить все миры и всю необходимую революционную технику, привести все технические познания к единой исторической силе, а не к системе управления.

Провал французского движения против пенсионной реформы осенью 2010 года преподал нам горький урок: причиной тому, что ВКТ³⁸ контролировала всю борьбу, было наше невежество в этой области. Ей всего-то нужно было заблокировать нефтеперерабатывающие заводы – отрасль, находящуюся у неё в полном подчинении, центр тяжести движения. Затем уже она могла в произвольный момент дать финальный свисток и открыть вентили нефтеперерабатывающих заводов, сняв таким образом напряжение в стране. На тот момент движению не хватало, собственно, минимального знания о физическом устройстве этого мира, знания, хаотично разбросанного по рукам рабочих, сосредоточенного в высоколобых черепушках нескольких инженеров и, разумеется, ставшего общедоступным на стороне противника, в очередной секретной военной организации. Если бы мы смогли прекратить поставку слезоточивого газа в полицейские участки, если бы мы смогли хоть на день заглушить телевизионную пропаганду, если бы смогли отключить властям электричество, то с уверенностью можно сказать, что восстание не закончилось бы столь плачевно. Следует также учитывать, что главное политическое поражение восставшие силы потерпели, отдав Государству (от лица которого выступили с требованиями префектуры) стратегически значимое право решать, кому бензин положен, а кому нет.

«Если сегодня вы хотите от кого-либо избавиться, нужно уничтожить его инфраструктуру», – совершенно справедливо заметил один американский университетский исследователь. Начиная со Второй мировой войны американские воздушные силы разрабатывали концепцию «инфраструктурной войны», считая самое обычное гражданское хозяйство лучшей мишенью для того, чтобы поставить противников на колени. Кстати, это объясняет, почему в современном мире стратегические инфраструктуры так основательно засекречиваются. Для революционных движений не имеет смысла блокировать инфраструктуру противника, если они при необходимости не могут воспользоваться ею в своих целях. Уничтожение технологической системы предполагает, что параллельно испытываются и приводятся в действие другие технические средства, при наличии которых эта система становится ненужной. Вернуться на землю значит для начала покончить с неосведомлённостью об условиях нашего существования.

Окленд, 20 декабря 2013