Сердце Кидан колотилось о ребра. Сузеньос опустил ее на кровать, и его очертания обрели форму в рассеянном свете: волевой подбородок, изгибы мускулов.

Она любовалась им, как ожившей картиной. Его глаза отражали солнце – больше не ошеломляюще блестящие черные оливки, но по-прежнему прекрасные, человеческие, цвета земли. Волосы стали волнистыми, непослушными, утратив гладкую неподвижность.

Он нащупал край своей рубашки, не разрывая зрительного контакта. И стянул ее одним взмахом. Кидан моргнула, увидев твердый голый живот.

Она переместилась к краю кровати, чтобы рассмотреть повнимательнее. Он исхудал, но она не ожидала увидеть таких синяков – черных и фиолетовых, по всей его темной коже. Кидан нежно провела пальцами по подтянутому животу, вдоль особенно большого пятна, и он вздрогнул.

– Знаешь, хочется его убить, – сказала она с неожиданной резкостью. – Они еще болят?

Сузеньос насмешливо улыбнулся. Он провел пальцами по щеке Кидан, и по коже побежали мурашки.

– Да.

Кидан поцеловала его чуть ниже пупка, и он вздрогнул.

– Может, я смогу помочь.

Он закрыл глаза, изогнув в улыбке губы.

– Чуть выше.

Кидан стояла на коленях на кровати и слушала его указания, покрывая легкими поцелуями грудь, сердце, напряженную шею. Она чувствовала привкус кожи и цитрусовых – он отличался от прежнего землистого дымного аромата.

– Выше, – приказал он.

Их взгляды встретились.

Она замерла возле его губ.

– Болит?

– Очень, – выдохнул он.

И снова поцеловал ее. Неважно, что она собиралась сказать. Уже ничто не имело значения. Они растворились в происходящем, меняя темп, словно в балладе – быстро и интенсивно, медленно и томно – погружались друг в друга, смеялись и прерывались, когда челюсти, языки и губы начинали болеть. Кидан никогда не была столь восприимчива к каждому прикосновению и одновременно настолько отстранена.

Она обвила его длинную ногу своей ногой, наслаждаясь теплом его тела и чувствуя отчаянное желание сбросить одежду.

Внезапно Сузеньос остановился и приложил голову к ее груди, прижавшись ухом к сердцу. Кидан растерянно замерла. Но чувствовала, как ее сердце колотится в каждой комнате. Его рука скользнула ей за спину и обняла, полностью окутав.

У него вырвался довольный выдох.

– Мой самый любимый на свете звук.

Она уставилась на его твисты.

– Мое сердцебиение?

– Ты, живая.

Ее пальцы осторожно проникли в завитки его волос. Он одобрительно сжал ее, побуждая продолжить. Она выводила на его голове круги, пытаясь сдержать свет, разрывающий ее изнутри. Но кругов оказалось недостаточно, и она нарисовала его уникальный знак – петлю бесконечности, рассеченную тремя линиями.

Он нежно провел рукой по позвоночнику Кидан, а потом снял с нее рубашку. И какое-то время рассматривал бюстгальтер. Кидан прикусила губу, немного смутившись.

– Прекрасна, – прошептал он и прижался губами к ее обнаженному плечу. – Невероятна.

Она расслабилась, вспомнив, когда его зубы касались ее плеча в прошлый раз.

– В День Коссии ты укусил меня за плечо. – Она выгнулась под его губами. – Какие воспоминания раскрывают плечи?

Он замер.

– Ты действительно хочешь знать?

Тогда она не была готова, но сейчас… да.

Его взгляд потемнел, и он нарочито пристально посмотрел на ее ключицу.

– Плечи раскрывают одержимость. Того, кто сводит тебя с ума.

Кидан вспомнила ту дикую ночь.

– Я видела в твоих мыслях себя – у тебя на коленях, со спущенным до пояса платьем.

Он театрально выдохнул, признавая поражение.

– Тогда я принадлежал тебе и принадлежу до сих пор.

Ее взгляд сверкнул.

– Что ты видел в моем сознании?

Сузеньос поднял ресницы, на его лице появилась кривая ухмылка.

– Видел себя, покрытого кровью – я убивал каждого дранаика, который посмел к тебе прикоснуться.

Она скользнула взглядом по его голому животу.

– Похоже на правду.

Сузеньос рассмеялся, и у Кидан по коже побежали мурашки. Ей захотелось почувствовать его рот на своих губах.

– Я провел в зданиях Южного Соста годы, пил кровь сотен акторов, и они всегда думали о других, были одержимы своими возлюбленными. Никто ни разу не видел в таком свете меня. Ты первая. Я чуть не поцеловал тебя.

Он вздрогнул.

– И следовало бы.

– Это опасно, – мрачно и серьезно ответил он. – Если твой язык приблизится к моим клыкам, я не смогу себя контролировать. Мы видели последствия.

Эти слова лишь разожгли в ней желание попробовать. Вне дома – может, под золотыми львиными кранами Аровы – она хотела снова испытать этот рай.

Даже если она немного умрет – что с того?

Кидан перевернулась, оказавшись сверху. Он ухмыльнулся и закинул руки за голову. Его плечи напоминали волны темного океана – ей хотелось провести по ним губами. Подниматься по изгибам и целовать впадины. Перекинув косы через плечо, Кидан покрывала поцелуями его израненную грудь. Ее внимание было приковано к его лицу – Йос-человек не мог скрывать эмоций от ее прикосновений. У него вырвался неповторимый звук, нечто среднее между ее именем и стоном, когда язык Кидан слизнул соль и цитрусовые с его живота. Она поняла, что он предпочел бы сдержать этот звук, когда он закрыл глаза и прошептал:

– Что ты творишь?

Кидан хотела услышать это снова. Поэтому она лизнула его опять, наслаждаясь реакцией.

– Ты не представляешь, сколько раз я представлял твой язык под своими клыками, – снова признался он.

Кидан села, проведя пальцами по линии его брюк.

– Ну, он может оказаться и в других местах.

Зрачки Сузеньоса расширились от волнения, наполняясь жаром… Боже, она на небесах.

Ее улыбка стала шире.

– Конечно, если тебе подобное нравится. Говорят, людям нравится…

Он резко сел, сокращая расстояние между ними.

– Я счастлив, что вообще могу целовать тебя. Здесь и сейчас. Давай не будем искушать судьбу, – он подтвердил свои слова головокружительным поцелуем, и Кидан забыла обо всем. Они падали друг в друга, подстраиваясь и уступая, чтобы освободить место. Это ощущалось настолько естественно, что Кидан поразилась, как она жила столько лет без этой части своей души – столь совершенной, созданной именно для нее.

Он создан для нее.

Сузеньос отстранился и резко выдохнул. Он казался сосредоточенным, словно пытался решить какую-то проблему.

Он посмотрел на Кидан с немыслимой силой. Подобно звезде, что раскололась надвое, явив миру новые галактики. И в его взгляде таилось нечто еще – нечто отвергнутое ими, ибо оно гораздо опаснее артефактов, разрушающих мир.

– Мне почти нравится… быть человеком с тобой.

Она растаяла, когда он потянулся к застежке бюстгальтера. Его пальцы медлили, ожидая ее реакции. Она кивнула.

Их дыхание стало прерывистым, отчаянным. Его нежные губы оставляли на ее плече поцелуи.

– Обожаю, когда ты мне отдаешься, – прошептал он.

Она осторожно попробовала это слово на вкус, боясь, что ее стошнит. Но оно оказалось сладким, как нектар. Как хрупкое начало чего-то.

«Доброта требует самоотречения», – сказал он когда-то. А на самом деле имел в виду: «Мне нравится, когда ты добра ко мне».

Она хотела узнать, как далеко они могут зайти, насколько уязвимыми могут стать друг для друга.

Кидан. Внезапно послышался стук костей. Джи Кей. Ты в опасности.

По руке пробежала дрожь, и она почувствовался щипок. Кидан не обратила внимания. Но ощущение вернулось – словно ее укусила тысяча муравьев.

Она положила руку Сузеньосу на грудь. Он сразу остановился.

Ты в опасности, – уже громче повторил голос Джи Кея.

– Что такое? – спросил Сузеньос.

Кидан подняла левую руку, ее лицо исказилось от боли. С ней не случилось ничего страшного, но она горела, как ото льда.

Кидан зашипела.

– Какого черта? Моя рука горит, как… ах!

К горлу подступила желчь, когда ее смуглая кожа начала менять цвет, темнея до черного пепла. Вены пронзили черные, чернильные нити. Как в видениях Сузеньоса. Только теперь они воздействовали на нее физически.

Сузеньос застыл, его голос охрип от ужаса.

– Боже.

Боль сжигала изнутри. Кидан подняла руку выше, стараясь не кричать.

Она не понимала, что происходит.

Потому что рука гнила. Прямо на глазах.

От страха у Сузеньоса перехватило дыхание.

– Йос? – спросила она. От боли наворачивались слезы. – Что происходит?