Кидан, кричал Джи Кей у нее в голове. Уходи. Сейчас же!

Но идти было некуда. Кидан отступила глубже, под защиту дома.

Порочные слова из «Асерактии» заключили ее в каменные объятия, отрезвляя разум.

– Как ты выбрался? – спросила она, не моргнув глазом.

Самсон ворвался в коридор деревянной походкой, из пальцев его левой руки выросли когти. Она понимала: он жесток, но, если сказать правильные слова, можно пережить его гнев.

Он едва владел собой, слова вырывались сквозь стиснутые зубы.

– Маска.

– У меня пока ее нет.

Самсон замахнулся, но она выпалила:

– Я могу дать тебе кое-что еще.

Его зрачки вспыхнули.

– Все, что мне нужно, – маска и Сузеньос на коленях. Скажи, как причинить ему боль.

Его смертоносный черный коготь приподнял ее подбородок, и она заглянула в его беззвездные глаза. Абсолютно лишенные света. Должно быть, его душу разрушила какая-то трагедия.

– Мне нужен ответ, или я сегодня же принесу тебе голову набожного юноши.

Голос Джи Кея снова исчез, и без его руководства Кидан все глубже проваливалась в небытие.

Сзади тихо зашелестели юбки. Запах теплого хлеба напомнил ей о натруженных руках и добрых словах.

В коридоре стояла Этете.

– Отпусти ее.

Слова Этете прозвучали твердо, но ее дыхание было неровным. Она боялась, но хотела защитить Кидан. Внутри у Кидан что-то зашевелилось. Мама Аноэт ушла, Махлет тоже, и осталась только эта женщина – она готовила для нее и давала советы, которые Кидан игнорировала.

Кто она, если не мать?

Нет. Джи Кей вернулся, сокрушительно пробиваясь сквозь запертый асерактией дом, переходя на крик. Не делай этого.

Наверное, это последняя связь с матерью, которую ей предстоит разрушить.

Кидан скрылась за стеной внутри себя – подняла ее высоко, обороняя сердце.

Она отвернулась от Этете.

– Этете, – сказала Кидан Самсону чужим голосом, глядя во тьму. – Она дорога Сузеньосу.

Самсон склонил голову, рассматривая Этете через плечо Кидан. Он скривил губы.

– Думаешь, я поверю, что так можно причинить ему боль?

– Она здесь уже много лет. Спроси ее.

Кидан услышала за спиной тихий вздох, но не обернулась. Не могла.

– Если ты лжешь, наследница, я без колебаний убью тебя.

Самсон убрал коготь из-под ее подбородка и направился к Этете.

Узкий проход по-прежнему вел в сад, к свету. Казалось, он сжимался с каждым мгновением, пока Самсон исчезал из ее поля зрения. Кидан не отрывала взгляда от травы, когда крик Этете пронзил ей спину, словно стрела.

Он не вызвал никаких эмоций, но долго звенел в ушах.

Кидан коснулась стены, чувствуя, как внутри таится бездонная сила. Ей не придется сжигать портрет матери. Вот жертва, которую от нее требовали.

Даже когда внутри что-то корчилось, Кидан не свернула с пути отсутствия привязанностей.

Они ждали Сузеньоса в гостиной, под треск камина. Он пришел через час – быстро зашагал по ковру, выкрикнув имя Кидан.

– Нам нужно поговорить. Тебе нельзя использовать асера…

Он вышел из-за угла и резко замер. Кидан заметила, как расширились его зрачки, когда он увидел на диване Самсона. На его лице промелькнула тревога. Сейчас Сузеньос был уязвимым человеком, а она – самой сутью земли. Несокрушимой.

Как часто они менялись ролями.

Этете с разбитой головой стояла между ними на ковре, на коленях.

Взгляд Сузеньоса метнулся к Кидан – словно искал чего-то, хотя она не знала, что именно. К его чести, он довольно быстро взял себя в руки, заговорив равнодушным тоном.

– Стражи порядка в Укслее работают слабовато. – Сузеньос перевел взгляд на Самсона. – Как ты выбрался?

Самсон просто встал, подошел к Этете и грубо потянул ее за руку. Сузеньос следил за происходящим, продолжая стоять возле стены коридора.

Этете испуганно ахнула и вцепились в рубашку Самсона перепачканными мукой руками.

– Отпусти меня.

Самсона посмотрел на Сузеньоса, и его глаза засияли – словно морские скалы под луной.

– Кто для тебя эта женщина?

– Повариха. У меня особый вкус к изысканным блюдам. – Сузеньос скрестил руки на груди и прислонился к стене. – А что? Ты голоден?

Должно быть, Самсон сжал пальцы, потому что Этете вскрикнула, бессильная перед его хваткой. Кидан наблюдала за происходящим отстраненно, словно зритель, анализирующий фигуры на шахматной доске.

Пальцы Сузеньоса сжались, но он лишь вытащил «Безумных любовников» и ручку. Сердце Кидан не забилось быстрее. Оно не билось вообще. Какая-то часть сознания подсказывала ей встать и помочь Этете, но тело оставалось неподвижным. В безопасности.

– Мы успели поговорить, пока тебя не было. Рут. Из Ордена Орла, – объявил Самсон. – Десятилетиями работала поваром в Доме Адане. Это восхитительно. Должно быть, Йос тебя действительно ценит, раз ты проработала здесь так долго.

Взгляд Этете метнулся к Кидан – изумленный, испуганный и убитый горем. В нем была не обида, а печаль. О ней. Кидан мысленно искала объяснение в асерактии. Почему в момент неминуемой смерти Этете горевала по ней?

В голове пронеслись тысячи слов и цитат, но ни одна не смогла решить проблему.

Самсон заставил Этете опуститься на колени. Она вскрикнула, чуть не споткнувшись об длинное узорчатое платье. Его руки – одна из металла, другая из плоти – легли на ее седую голову.

Медленный, слабый бой барабанов застучал в охваченном паникой доме, отбивая ритмы войны. Это не ее эмоции. Это Сузеньос пробивался сквозь стальную броню Кидан, пытаясь проникнуть внутрь. Он боялся.

– Я сверну ей шею, как ты свернул мне.

Какие жестокие слова.

И все же сердце Кидан билось в нормальном ритме. Она вспомнила день, когда Этете научила ее готовить инжеру и сказала, что еда – язык, который ей нужно выучить, чтобы сблизиться с домом.

Сузеньос продолжил помечать что-то в книге.

– Угрозы на меня не действуют, wendem.

Этете взвизгнула, когда Самсон схватил ее за лицо и дернул, вынуждая смотреть только на Сузеньоса.

– Вы с Арин что-то замышляете, да? Она ни разу не навестила меня в Драстфорте. Что за яд ты влил в ее уши?

Из-за ярости Самсона комната ослабела, и Кидан ослабела вместе с ней. Всплыло еще одно воспоминание. После ссоры с Сузеньосом Кидан крикнула Этете, чтобы та что-нибудь сделала.

Помогла ей избавиться от него. Но Этете просто медленно подошла к ней и мягко обняла. Кидан застыла, как столб. К ней так прикоснулись впервые за почти два года.

Доспехи чуть треснули.

Шея Этете начала выворачиваться, как винт. Она достигла естественного предела, но Самсон продолжал давить – Этете закричала и выпучила глаза.

«Хватит, – донесся шепот из уголка сознания Кидан. – Прикажи ему остановиться. Сражайся с ним».

Но она не могла пошевелиться.

Неужели она заточила себя в собственном теле?

«Давай же. Сделай что-нибудь».

Но асерактия считала, что сейчас она в безопасности, и не позволяла сделать ничего рискованного.

У Самсона горели глаза.

– Признай, что она дорога тебе.

Сузеньос прислонил книгу к бедру, словно уставший читатель, которому все время мешают.

– Неважно, что я скажу. Ты убьешь ее, ведь, по твоему мнению, она для меня что-то значит.

Взгляд Кидан метался между ними.

«Спаси ее. Спаси ее. Спаси ее…»

Указание стучалось ей в кости, но…

Самсон омерзительно улыбнулся.

– Мы слишком хорошо друг друга знаем.

Этете нежно протянула к Сузеньосу руку. На стене образовалась небольшая трещина, и голубой свет разбился на миллион осколков – лишь крошечное окно в охватившую его мучительную боль.

Кидан моргнула, и оно исчезло.

– Помни, ее боль прежде твоей. – Голос Этете был хрупок, возвещая о конце, но ее губы изогнулись в улыбку. Она закрыла глаза.

Сузеньос хотел что-то сказать, словно передумал…

Шея Этете неестественно вывернулась.

Трещина расколола стены. Тело Этете покачнулось и повалилось набок.

Кидан вскочила на ноги. Она не издала ни звука, но в ее душе зияла пропасть.

Сузеньос смотрел, не мигая, так и не успев закрыть рот.

Самсон угрожающе ухмыльнулся.

– Чувствуешь? Чувствуешь боль, которую я тебе обещал? Можешь сколько угодно изображать этот скучающий взгляд. Я знаю твою душу, wendem, и она кричит.

Но внутри у Кидан ничего не кричало.

Смерть, особенно смерть тех, кого она любила, должна была обжигать, как собственная.

Самсон схватил Кидан за руку и вытащил ее из гостиной. Сузеньос не отрывал зачарованного взгляда от безжизненного тела Этете.

Самсон запер дверь.

– Что ты делаешь? – спросила она, не узнавая собственный голос.

– Он оттуда не выйдет. – Самсон уставился на нее. – Передай Джун, пусть заглянет ко мне, как только придет.

Он поморщился, потер металлическую руку, и направился наверх.

И снова его слова не вызвали в ней никакого отвращения. Никакой ненависти.

Кидан споткнулась и посмотрелась в зеркало над кухонной плитой. Ее лицо… Ужасная пустота – огонь в глазах погас, загар померк, губы онемели.

Она попыталась улыбнуться, нахмуриться, но не смогла. Открыла рот, чтобы закричать, но не издала ни звука.

Из всех вариантов, кем она могла стать – почему именно этот? Она жива, но ничем не отличается от трупа. Она где-то ошиблась. Конечно, ошиблась. Без браслета, без маленькой синей таблетки божественного конца быть не может. Ничто не спасало Кидан от собственной хрупкости или порочности ее сердца, которые не давали спать по ночам. Бесконечные вероятности тянулись и извивались, а она трусливо избегала каждой версии себя. Может, она желала всего сразу, эгоистично и невозможно, или хотела того, чего у нее не будет никогда – сестры, друзей, – и это ранило сильнее ножа в легких, было слишком мучительно, слишком громко.

Но теперь не осталось ничего. Ее сердце словно остановилось.

«Да, – сказал жуткий голос внутри нее. – Ты наконец-то убила себя».

В конце концов, умереть можно разными способами.

Кидан пошла на кухню и открыла ящик, где хранились запасные ключи. Ей нужно увидеть тело Этете, осознать случившееся, чтобы что-то почувствовать.

Медный ключ повернулся в замке гостиной. Внутри потрескивали дрова, искры тихонько взмывали в воздух. Никого не было. На мгновение ее охватило подобие облегчения.

Это просто видение, порождение дома. Кидан сделала несколько шагов, пока под ногами что-то не хлюпнуло.

Кровь Этете пропитала ковер – прямо там, где ей сломали шею. Дверь в комнату с артефактами была слегка приоткрыта, красный гобелен со львом висел криво.

У Кидан по спине пробежали мурашки. Она не знала про этот проход. Но капли крови вели туда, исчезая за выдвижной полкой.

Похоже, Сузеньос перенес Этете туда.

Кидан закрыла глаза, и очередная слеза пронзила ее доспехи. Она разваливалась, и было лишь два варианта: усилить контроль над домом или отпустить и столкнуться с последствиями.

Кидан невесомой походкой двинулась вдоль ряда полок к портрету богини – заказу Сузеньоса. Женщина-мудрец в маске, с мечами на спине и кольцом на среднем пальце.

От нее исходила сила, и Кидан невольно задалась вопросом – как ей это удается? Как она обрела силу, не разъедающую душу? Где равновесие?

Из-за портрета доносилось протяжное женское пение. Кидан нахмурилась, пытаясь понять, откуда исходит звук. Холст был порван, но пронзительный взгляд Мудреца не утратил своей остроты.

Раздались осторожные, мягкие шаги – их дикое эхо прозвучало в металлической комнате. Полевые цветы – запах ее сестры. Кидан глубоко вдохнула, уносясь далеко из этого дома, во времена, когда она знала, кто она.

Старшая сестра.

Защитница.

Зашуршали юбки – Джун подошла и встала с ней рядом, глядя на могучую фигуру.

Асерактия зашипела внутри Кидан, словно змея.

«Убей ее. Она – последняя, кого тебе придется убить».

Уроки Последнего Мудреца

О появлении дранактии

– Как понять, что ты хороший? – спросил Демасус Клыкастый Лев.

– Когда потеря одной души ранит так же глубоко, как потеря десяти других, – ответил Последний Мудрец.

– Нельзя быть хорошим и быть компаньоном вампира. Ты должен убить, чтобы разделить со мной тьму.

– Я убивал, – сказал Последний Мудрец. – Я убил своего брата. Не для того, чтобы разделить с тобой тьму, а чтобы познать боль, которую должен исцелить. Любовь – первый враг. Она мутирует в разрушение.

– Значит, ты согласен. Лишать жизни необходимо.

* Разговор в пещерах под горами Семайн.

Не найдено ни в одном тексте или записи.