Кидан постучалась в покои Сузеньоса, держа в руке пакет собственной крови.

Его комната была под номером 28, в конце коридора с прекрасными изысканными картинами. Она больше не содрогалась от жутких портретов, а чувствовала себя желанной гостьей. Это обитель ужасающего и прекрасного, золотой дворец бессмертных. Она найдет здесь свое место, и ничто не заставит ее испугаться и убежать. Проходя мимо зала для кровавого соблазна, она невольно коснулась плеча. Почувствовала его укус.

Она не хотела посещать это место из-за живущих здесь воспоминаний. Кидан не раз позволяла Сузеньосу увидеть ту часть себя, которую не видел больше никто. Уязвимость в ванной Аровы, на коленях перед другими дранаиками, близость в День Коссии.

Единственная причина идти к нему сейчас – желание вернуть себе немного контроля.

Джун активно избегала ее: спешно проходила мимо, покидала дом в тот же миг, как входила Кидан, снова оставляя ее в полном одиночестве. Иногда Кидан задавалась вопросом – как все стало бы легко, если бы в ее жизни не было Джун. Вот бы полностью забыть ее. Она не раз брала в руки телефон, чтобы удалить старые видео с Джун. Но не могла этого сделать. Они – единственное доказательство. Она не выдумала любовь сестры.

В этом – главная проблема Кидан. Она переоценивала любовь и преданность. Но все изменилось.

Комната Сузеньоса ничем не отличалась от других. Кидан постучала. Не получив ответа, дернула ручку. Не заперто.

Покачав головой, Кидан вошла. Пожалуй, вампиру бояться нечего.

Комната была обставлена темной мебелью и украшена портретами в позолоченных рамах. Темно-красные шторы обрамляли стены. Окна отсутствовали, и было слишком темно. Сузеньос всегда купался в солнечных лучах, его свитки и кровать заливал свет из огромного окна. Это на него не похоже.

Глаза Кидан расширились, когда она увидела, что кровать не пуста.

Сузеньос спал. Хотя день уже клонился к вечеру.

Спал без рубашки, лежа на животе, и одеяло сползло с его голой спины. Кидан наклонила голову, любуясь мощным изгибом лопаток, и у нее внезапно пересохло во рту. Единственным изъяном на черной коже был красный след. Она подошла к кровати и медленно, нервно потянула за одеяло, обнажив три… шрама.

Кожа вампиров напоминала отполированный камень, достаточно твердый и гладкий, чтобы отражать свет, и кожа Сузеньоса не была исключением.

На ней не оставалось шрамов. Никогда.

Но три неровные красные линии впивались в плоть, став незаживающим напоминанием. О чем? Получил ли он их, будучи человеком или вампиром?

Кровь Кидан закипела от гнева. Кто-то причинил ему боль. И рана почему-то не заживала.

Она ожидала, что он проснется и застанет ее врасплох. Но этого не случилось. Кровать прогнулась под тяжестью Кидан. Она осмелилась прикоснуться к нему еще раз. Ее пальцы дотронулись до его твистов – он зарылся щекой в подушку. На лбу Сузеньоса пролегла морщина, словно ему снился неприятный сон. Кидан видела его без сознания, но спящим – никогда. Он всегда был на ногах, слишком бодрый для обычного сна.

Она потрясла его за теплое плечо.

– Сузеньос.

Он пошевелился и перевернулся на спину, обнажившись еще сильнее.

– Дай отдохнуть, Инико.

Она отвела взгляд, щеки горели.

– Это Кидан.

Он медленно открыл глаза. Они были угольно-черными – Кидан увидела свое отражение. И вдруг в них вспыхнула яркая, дикая алая искра, полностью поглотив зрачки. У Кидан екнуло сердце. Он резко отпрянул и перевернулся на другой бок.

Его плечи дрожали от прерывистого дыхания.

– Что ты здесь делаешь?

– Прости… ты меня не слышал?

Он помолчал, а потом заговорил хриплым голосом.

– У меня была долгая ночь.

Кидан представила, какой могла быть такая ночь. Он привел сюда девушку? Может, актора, с которой разговаривал в Башне Арканов. Образы возникли против ее воли. Его лицо, его руки, звуки, которые он мог издавать…

Хватит.

Она смотрела в пол, пока не остыли щеки.

– Куда ты пошел после Башни Арканов? Очевидно, ты потратил много сил.

– Могу задать тебе тот же вопрос.

Она открыла рот, готовая рассказать о «Землекопах», но прикусила язык. Не стоит раскрывать все карты. Он-то доверял ей недостаточно, чтобы рассказывать про свои дела с Арин или теми акторами из башни.

В «Асерактии» упоминалось, что все вампиры – рабы крови. Но она поверила в этом только сегодня утром, после разговора с Инико.

Кидан принесла пакет собственной крови – проверить теорию. Она обошла кровать и показала его Сузеньосу.

Грудь вампира замерла, взгляд был прикован к красному пакету.

– Я хочу кое-что проверить, – сказал Кидан.

Его зрачки светились, кончики волос пылали.

– Мне это не нужно.

В его голосе явно слышалось отчаяние.

– Ты уверен?

Он прищурился.

– Что ты хочешь проверить?

«Насколько велика моя власть над тобой».

Комната потемнела вместе с его настроением, словно он мог читать ее мысли.

– Со мной говорила Инико. Напомнила о моих обязанностях компаньона.

Он вскочил, словно зверь, и она выронила пакет. У Кидан перехватило дыхание – таким жестоким и беспощадным стало его лицо.

– Что она сказала? – Слова прозвучали, как рык.

У Кидан пересохло во рту. Этот взгляд… Она давно не видела его таким разъяренным. Как в тот вечер, когда она продемонстрировала всем его клыки.

– Кидан, – рявкнул он, и она вздрогнула. – Что сказала Инико?

Ее голос был тихим, растерянным.

– Она сказала, вампиры предпочитают кровь компаньонов. Она вкуснее. Это правда?

Он отвел взгляд – ярость поутихла, но полностью не исчезла.

– Ты поэтому так раздражен? Потому что предпочитаешь мою кровь?

Ее сердце колотилось в тишине.

– Поэтому ты почти не можешь находиться рядом со мной?

В подтверждение своих слов она осмелилась приблизиться на еще один шаг. Подняла дрожащую руку и прижала к его неподвижной груди. Сузеньос резко выпрямился.

– Почему ты не дышишь рядом со мной?

Его красные зрачки сузились, и показались выросшие клыки. Было ясно: он голодает, но гордость не позволяет ему признаться.

Кидан потянулась за пакетом. Сузеньос упрямо покачал головой.

– Пей, – настояла она. – Пока не взорвался.

Последнее слово окончательно лишило его самообладания. Его взгляд словно целую вечность метался между кровью и глазами Кидан, заставляя ее сердце бешено биться.

Он потянулся за пакетом.

Кидан держала его вне досягаемости, и на ее лице медленно расползалась улыбка.

– Сначала скажи, о чем ты говорил с Арин.

Его глаза сверкнули, клыки обнажились.

– Кидан.

– Йос.

– Я голоден, – прорычал он, и волосы у нее на затылке встали дыбом.

– Знаю. Говори скорее.

Она ничего не могла с собой поделать. Она больше никогда не увидит его таким уязвимым.

Из его уст вырвалось нечто среднее между недоверчивым смешком и проклятием. Через несколько мгновений он процедил:

– Арин может помочь вернуть мой народ.

Улыбка Кидан исчезла.

– Нефрази?

– Я верну их, – произнес он с яростной решимостью.

В груди Кидан разлилась надежда – все стало яснее, ярче.

Вот чем он занят? Возвращает свой народ?

– Не смотри на меня так, – осторожно сказал он, проследив за ее взглядом.

– Что? Зачем ты это скрывал? – спросила она. – Это же хорошо. Тогда мы найдем Джи Кея. Спасем его…

Сузеньос покачал головой, расхаживая взад-вперед.

– Именно затем… Я делаю это не для тебя. Я делаю это для себя. А ты мне только мешаешь, Кидан. С твоей бездной требований. Спасать тебя и твоих друзей-предателей – цена, которую я больше не могу себе позволить.

Рука Кидан обмякла. Во рту пересохло, и в груди вспыхнуло негодование.

– Прости, что спасение моей жизни стало столь тяжким бременем.

– О, даже тяжелее, чем ты думаешь, – так же сердито огрызнулся он. – Это ежедневная битва.

Их поглотила тишина темной комнаты. Кидан видела в глазах Сузеньоса: он говорит искренне. Живот болезненно скрутило прямо за пупком: ее страх подтвердился. Он действительно жалеет, что ее спас. От синей таблетки, от башни, от Самсона.

Сузеньос смотрел на нее с непроницаемым видом. Две пары их глаз – одна черная, как ночной океан, другая цвета темного песка – встретились на побережье. Они не смогли бы оказаться ближе или дальше, даже если бы попытались. Морской холод охватил Кидан, когда Сузеньос поплыл прочь.

– Триста двенадцать, – произнес он незнакомым тоном, ледяным, словно могила. – Я принес в жертву триста двенадцать человек. Людей, которых считал самыми близкими. Людей, которых так любил, что навязал им вечную жизнь, чтобы никогда не расставаться. Что такое еще одна душа?

Он говорит о Джи Кее или о ней?

У Кидан внутри ревело пламя, расползаясь, словно усики виноградной лозы.

– Я должен покинуть тебя прежде, чем ты предашь меня.

Он прошептал это, словно исход неизбежен.

Она сглотнула, и его взгляд упал ее стройную шею, воспламеняя кожу. Кидан посмотрел на дверь. Она должна уйти, сберечь гордость. Спрятаться в доме Адане.

– Но ты нужна мне, – по-настоящему уставшим тоном сказал Сузеньос.

Он преодолел расстояние между ними, медленно и осторожно. Приближение хищника вынудило Кидан сделать шаг назад, а потом еще один. Пока ее спина не коснулась стены, а глаза не расширились.

– Твоя кровь… Я никогда не пробовал ничего столь божественного. Ты когда-нибудь чувствовала такой безумный голод? Ты вообще горишь чем-нибудь столь неистово? – Его пальцы легли на ее шею, почти обжигая, и приподняли подбородок. – Я пытался сопротивляться, но оно повсюду. В цвете твоих губ, в словах моей книги, в аромате спелого грейпфрута. Мне не скрыться. Все, о чем я думаю – твоя кожа под моими клыками. Что мне не следовало останавливаться. Мне больно даже приближаться к тебе. Ты терзаешь меня.

Рот Кидан приоткрылся, но она не издала ни звука. Пригвожденная пламенем в его зрачках, она поняла, что он скрывал все это время.

Пронзительный, неуемный голод.

Когда он был в подобном состоянии в прошлый раз, он мог убить ее, если бы она не вырвала ему клыки. Теперь он контролировал ситуацию, и это… уничтожало его. Он одновременно хотел спасти ее и поглотить без остатка. И Кидан этого желала. Ей нравилась собственная опьяняющая сила.

Она медленно открутила пробку на пластиковом пакете. Он вздрогнул от последнего щелчка.

Поднеся короткую трубочку к его губам, она тихо сказала:

– Пей.

Он был неподвижен, как камень.

До первого осторожного глотка.

А потом ожил – его окутала устрашающая бронза. Кидан в мгновение ока оказалась зажатой между стеной и его крепким телом. Его рука сомкнулась на ее ладони, настойчиво сжимая пакет. Впилась глубоко. Костяшки пальцев протестующе заныли, но сильнее всего тревожила его близость. Сердце Кидан колотилось об грудь Сузеньоса. Она оттолкнула его плечо, хватая ртом воздух, но он схватил ее левую руку и прижал к стене – их пальцы переплелись.

Когти пронзили гобелен у них над головами.

Их лица оказались еще ближе. Кидан издала тихий звук – возможно, стон. Теперь ей было некуда бежать, некуда смотреть – только на него. Черные зрачки захватили ее, покрываясь золотистым жаром, растворяясь в великолепном красном оттенке. Она затаила дыхание, наблюдая, как он отдается своей природе.

И не испытала ни следа отвращения. Ни капли ненависти, даже когда попыталась отыскать хоть частицу. Никакой защиты. Вместо этого внутри шевельнулось ужасное желание, слабое и головокружительное.

Каждый раз, когда соприкасалась их кожа, тело предавало ее ужасной потребностью.

Пакет мгновенно опустел. Между ними остался лишь комок пластика. Соломинка выскользнула из его рта с влажным хлопком. Сузеньос тяжело дышал, зажав ее собственным телом. Его взгляд – мягкий, затуманенный эйфорией – был направлен на Кидан.

– Ты погубила меня, ты знаешь?

Его голос был пропитан лихорадочным сном.

Тон казался неправдоподобно плавным, но Кидан хотелось завернуться в него. Хотелось, чтобы он придвинулся ближе и шептал ей в губы. Она чувствовала, как взглядом умоляет его избавить их от страданий.

Может, если он прикоснется к ней, по-настоящему прикоснется, она сможет найти в себе ненависть.

Может, если они поцелуются, она снова захочет его убить.

Она винила во всем его. Это его желание перетекало в нее, делая ненасытной, и если они поглотят друг друга – так тому и быть.

Смятый пластиковый пакет упал на пол, но он продолжал держать ее за руку. Кидан сглотнула, прижав ладонь к его ладони. Длинные пальцы, острые и почерневшие на кончиках ногти. Кидан подняла голову и увидела на стене пять отметин. И представила на мгновение, как ощущается их касание к чему-то мягкому.

– Что я увижу, если ты укусишь меня за палец? – спросила она.

Его черные глаза горели, словно пылающие нефтяные пятна.

– Доброту.

– Правда?

Она ожидала чего-то страшного. Они оказывались в воспоминаниях похуже – грех, насилие, страсть. И все же ей ужасно этого захотелось.

Заглянуть в его сердце. Хоть мельком увидеть его доброту. Кусочек света во тьме, куда они, казалось, обречены падать вечно.

Кидан поднесла руку к его полным губам. Давая разрешение исследовать глубже.

Не отрывая взгляда, он поцеловал ее большой палец. Надавил клыком.

Помедлил, читая ее намерения.

Мягко проколол подушечку. Она вздрогнула, когда появилась капелька крови.

– Не осуждай меня, yené Роана. – Он отстранился и слегка улыбнулся. – Не знаю, что ты там найдешь.

Когда его язык показался и слизнул каплю, она ахнула.

В глазах закружились разноцветные оттенки, по венам разлился теплый поток, и она оказалась в другом месте.

Воспоминание из прошлого семестра. Первый раз, когда Сузеньос разжег камин вместо Этете.

Он возился с дровами, когда Кидан открыла дверь. Ее нос покраснел от безжалостного ветра, и она будет шмыгать всю ночь, если быстро не согреется. Он сдержал улыбку, когда она сбросила ботинки и шарф и неохотно устроилась рядом.

Он никогда не позволял зажигать в доме Адане свечи. С трудом выносил этот позолоченный камин. Но Этете постоянно его топила. Без него она дрожала по вечерам и кашляла в шарф. И все же открытый огонь каждый раз наполнял его разум ужасом – криками его людей, которые исчезали из этого мира один за другим.

Великий пожар Сан-Эра пылал в его видениях, терзая чувством вины.

В их первую встречу, гуляя по территории кампуса тем туманным утром, он наткнулся на Кидан, гревшую руки у садового очага.

Она остановилась у единственного источника тепла в мертвом мире, и он увидел в пламени возле смуглой кожи нечто иное, нежели жуткий конец.

Начало.

На следующий день Сузеньос сам разжег камин и сел перед ним.

Если ее и получится выманить из комнаты, то только огнем. Но она не пришла – ни в первый день, ни на следующий.

И все же он храбро смотрел на пламя, противостоя стихии, лишившей его покоя. Надеясь.

Лишь спустя несколько недель она согласилась сесть с ним рядом. Согреть свои руки рядом с его руками.

Слишком скоро реальность позвала ее обратно. Кидан пыталась задержаться в новом откровении, но образ Сузеньоса и потрескивающего огня исчез.

Они дышали в унисон, когда он оторвался от ее руки. Их взгляды встретились.

Кидан было трудно отвести глаза.

– Камин. Ты каждый раз разжигал его… для меня? Даже когда меня ненавидел?

Его глаза покраснели еще сильнее.

– Так вот что ты увидела.

– Но всякий раз, когда я приходила домой… Ты был у камина. Я думала, он тебе нравится.

В его глазах кружилось столько тайн.

– Я готовился. Этете хвалила меня. К тому же я не хотел, чтобы ты видела, как я вздрагиваю. Если бы ты узнала, наверняка подожгла бы дом.

– Наверное, – прошептал Кидан, и оба слегка улыбнулись. – Спасибо.

Его лицо смягчилось, глаза ярко засияли.

Между ними повисла тишина. Кидан напряженно ждала его слов.

Не зная, когда проявляла к нему доброту, если проявляла вообще.

Что он увидел в ее голове?

Словно прочитав ее мысли, он тихо сказал:

– Ты хотела, чтобы я ушел.

– Что?

– Когда я потерял бессмертие, ты хотела, чтобы я покинул Дом Адане. – Его брови на секунду сдвинулись, а потом разошлись. – Я думал, потому что я ослаб, стал для тебя бесполезен, но ты хотела защитить меня.

От его неподдельного удивления защемило в груди.

Им пора перестать думать друг о друге самое худшее.

– Мы можем быть добрыми, правда? – спросила она.

Губы Сузеньоса изогнулись, и он нежно коснулся ее щеки.

– Можем.

– Так почему ведем себя иначе?

Этот вопрос терзал ее давно. Она задавалась им не в первый раз. И не в последний.

– Доброта требует самоотречения, и мы не получили за нее ничего хорошего.

Ее лицо тронула печальная улыбка. Джун. Кидан всегда была добра только к сестре, и это оказалось разрушено.

Сузеньос смотрел на нее влажными глазами, по-прежнему опьяненный ее кровью.

Кидан всегда знала – ее власть над ним заключена только в крови, но не могла не желать большего. Их отношения превратились исключительно в обмен выгодами.

Они прокляты играть эти роли вечно, пока что-то не изменится. Дранаик и актор.

«Я не хочу, чтобы нами управляла твоя кровь. Не хочу преданности поневоле», – сказал он.

Кидан тоже этого не хотела.

Но ясно одно: Кидан не готова сдаваться. Ни ее сердце, ни ее дом.

Пока она не сможет установить законы, которые накажут ее сестру и снова сделают Джи Кея человеком.