Сузеньос захлопнул дверь, и они остались внутри. В самой крошечной комнате дома было тесно. Если бы Кидан вытянула руки, кончики ее пальцев коснулись бы противоположных стен. Они стояли друг перед другом и ничего не могли сделать, не соприкоснувшись. Его запах ошеломил Кидан. Она старалась не вдыхать глубоко.

Слабая лампочка над головой отбрасывала тени под глазами и носом Сузеньоса.

– Закрой глаза, – велел он.

– Нет.

Он улыбнулся. Подождал.

Через мгновение она закрыла глаза.

– Что ты чувствуешь? – прошептал он.

– Тебя. Ты на меня дышишь.

Он снова рассмеялся, обдувая ее новым дыханием.

– Сосредоточься.

Она расслабилась и погрузилась в комнату. Сырость, отвратительный запах швабр и паутина исчезли. Вокруг них появилось нечто совершенно иное. Аромат дикой природы и теплого хлеба, смех близких и свет факелов в темноте. Барабаны и струны.

– Ты слышишь музыку? – прошептала Кидан, открывая глаза.

– Да.

Музыка становилась все громче, затягивая в знакомый ритм. Пробежала по всем углам и проникла в ее грудь. Сузеньос не смог сдержать улыбки, заметив, как ее ноги задвигались в такт.

– Почему я хочу танцевать? – возмущенно прищурилась она. Сузеньос оборонительно поднял руки.

– Это тело. Оно не знает, что делать с радостной энергией, струящейся сквозь него. Кто-то бегает, кто-то прыгает, кто-то танцует. В любом случае, энергию нужно выпустить.

Видимо, он испытывал похожее желание, иначе как можно было описать это настолько точно? У Кидан внутри нарастало и поднималось головокружительное тепло, и нужно было отдаться ему – иначе она бы взорвалась. Нечто внезапное и глупое, родом из далекого детства. Кидан охватило изумление.

Но она сопротивлялась.

– Что предложил тебе Самсон? – спросил Сузеньос, и его голос смешивался с музыкой. Это нарушило ритм, вернуло ее в реальность.

«Сосредоточься. Вы здесь для этого. Вытянуть друг из друга секреты».

Кидан старалась говорить спокойно. Глядя ему в глаза.

– Встать на его сторону.

– Ты не согласишься, – выпалил он.

Кидан молилась именно об этом.

– Убей его. Если ты не хочешь, чтобы я встала на его сторону, убей его.

В ее голосе прозвучало неуместное нетерпение.

В его зрачках мелькнуло удивление.

– Ты чувствуешь соблазн.

Не вопрос, а утверждение. Кидан отвела глаза, ее пронзил стыд.

– Почему ты такая переменчивая? – спросил он. Мерцающий свет упал на гладкие плоскости его груди. – Неужели так трудно подарить мне преданность? Если бы ты отдала мне хоть каплю преданности, которую тратишь на предательницу-сестру или коварных друзей, мы бы стали непобедимы.

Опасные слова – она отчаянно хотела поддаться, но они трансформировались в глубине сознания Кидан, обнажая нечто сокрытое, и ее грудь пронзила вспышка гнева.

Ее преданность?

– Ты бросил свой народ. – Кидан толкнула его в грудь, но он едва двинулся, словно высеченный из камня. – Что ты знаешь о преданности? Об ощущении, когда тебя бросают?

Вот тебе и радость. Музыка и барабаны стихли. Расползался холод.

В такие моменты ей хотелось обладать физической силой. Швырнуть его через сад и заставить почувствовать боль. Выражение его лица изменилось.

– Ты судишь меня за ошибку шестидесятилетней давности? Отринув все, что мы пережили?

Разочарование в его глазах было невыносимо. Как непривычно – быть настроенной на его боль, на сигнал, который она чувствовать не желала. Но слова Самсона задели ее всерьез.

«Любой, кто бросил семью, должен быть наказан. Это мое единственное правило».

«Нет, не слушай его», – сердито приказала она себе. Но в голове крутилось столько голосов, и они терзали.

Сузеньос посмотрел в ее усталые глаза и сказал:

– Сосредоточься на этой комнате, птичка. Впусти радость.

Комната сжимала ее грудь, пытаясь вытащить уязвимость.

– Просто убей его. Пожалуйста.

Сузеньос посмотрел на нее долгим взглядом, и она гадала, что он видит. Достойную наследницу? Равную? Или просто очередную Адане, которую скоро забудут?

– Хорошо, птичка. Я от него избавлюсь.

С ее губ сорвался выдох облегчения.

– Я прослежу, чтобы он не приближался к тебе, – пообещал он, и она поверила.

Хотела довериться ему полностью.

Из груди вырвалась золотая струйка чего-то теплого и светлого. Музыка зазвучала громче, настойчивее, нетерпеливее, побуждая двигаться. Их окутала радость – захватила сердца и потребовала танцев.

– Я не буду. – Кидан скрестила руки на груди, ее пальцы отбивали ритм в такт барабанам. – Не буду.

Сузеньос усмехнулся.

– Как пожелаешь, а я себе отказывать не стану. Я пытался, но в этой комнате трудно не быть счастливым.

Кидан с изумлением наблюдала, как он двигался взад-вперед и из стороны в сторону, танцуя в тесноте. У нее отвисла челюсть.

– Ты выглядишь совершенно нелепо, – прошептала она.

– Так говорят лишь те, кто боится радости.

Она подняла бровь, разгадав его замысел.

– Я не боюсь.

– Докажи.

Глядя в его яркие глаза, она поддалась зову комнаты. Позволила их умам объединиться и усилить проявления счастья. Перед глазами вспыхнули светлячки. Сузеньос потянулся к ее руке, и искры замерли между ними. Кидан осторожно взяла его ладонь. Такой же температуры, как у нее, такую же наощупь. Они начали медленный танец, сохраняя дистанцию. Это было как «Баллада взглядов» наоборот: их взгляды были прикованы друг к другу, и они не могли скрыть ни единой эмоции. Зазвучали инструменты, послышались аплодисменты, ликующие крики. Ноги Кидан двигались все быстрее, подстраиваясь под его ритм. Она чувствовала опьянение и полет. Кидан запрокинула голову и рассмеялась. Они перенеслись в другую вселенную. Комнату, пространство наполнял такой свет, что казалось, ничто не способно навредить ей. Им. Когда Кидан подняла ресницы, Сузеньос смотрел на нее с неподдельным восхищением, жаждой, словно она солнце, и он спешил запечатлеть ее красоту.

Должно быть, они танцевали несколько часов и начали касаться друг друга, сами того не замечая, покатываясь в бессмысленном смехе, опрокидывая метлы и ведра, а когда ноги слушаться отказались, рухнули на пол – касаясь головами стены и неловко согнув ноги, чтобы втиснуться в комнату.

– Я не хочу покидать эту комнату никогда, – призналась Кидан, не в силах сдерживать смех. Всякий раз, когда она смеялась, он следил за изгибом ее губ, убеждаясь, что звук действительно исходит от нее. Это подстегивало ее хохотать снова и снова. Они глубоко дышали в унисон, и дом выдыхал вместе с ними. Музыка проникала под кожу, даря эйфорию.

Такая крошечная комната – проблеск того, как могло бы быть. Если бы они смогли сделать таким весь дом, какой была бы их жизнь?

– Поразительно… все это время радость была заперта в чулане для метел, – изумленно выдохнула Кидан. В глубине души она понимала, что это не по-настоящему, но не желала обращать внимания.

Сузеньос лениво улыбнулся, опьяненный происходящим.

– Здесь лежать гораздо лучше, чем в коридоре, правда?

Она горячо закивала.

– Люди хлопали и кричали, и музыка… все это перенесло меня обратно в Фарах. Там Нефрази были счастливее всего.

– Кажется, ты по ним скучаешь, – тихо сказала она. – По Нефрази.

– Сильнее, чем мог представить. – Он печально улыбнулся. – Знаешь ли, это редкость.

– Что?

– Обычно для каждого комнаты представляют что-то свое, но наши слились воедино. Ты чувствуешь радость там, где чувствую радость я. Боль – там, где ее чувствую я. Это редкость.

– Ты повторяешь это снова и снова.

Она прижалась щекой к каменному полу. Холода не ощущалось. В этой комнате не было ничего холодного.

– Потому что это правда.

Он нахмурился, пытаясь понять почему. Здесь он чувствовал себя не древним чудовищем, а просто мальчишкой, застрявшим во времени. Он стряхнул с лица вьющиеся волосы, чтобы лучше ее рассмотреть. При желании Кидан могла протянуть руку и погладить его по щеке. Это ощущалось так же естественно, как дышать.

Она хотела говорить, что думает, не беспокоясь о последствиях. Хотела быть свободной, как в День Коссии.

Кидан любовалась его длинными ресницами и чистой смуглой кожей.

– Может, дело в комнате, но, кажется, ты прекрасен, – прошептала она, и в его темных глазах замерцала вселенная.

Сузеньос широко улыбнулся, осветив потолок.

– Дело в комнате.

Она довольно вздохнула и откинулась на спину, любуясь мерцанием маленьких светлячков.

– Я красива в этой комнате? – спросила она, потянувшись к жужжащим насекомым, которые таяли на ладони.

Сузеньос приподнялся, встретился с ней взглядом и сказал с глубоким сожалением:

– Боюсь, для меня ты красива в каждой комнате.

Губы Кидан изогнулись – он следил за ними с жадностью.

– Даже там, где я пыталась тебя убить?

– Особенно там. Смерть никогда не была столь прекрасна, как в твоих руках.

В ушах гудели светлячки, а в животе разливался жар. Что с ее телом? В глубине души она понимала: надо бежать. Эта легкость – ненастоящая и долго не продлится.

«Но… всего несколько мгновений».

Кидан села, и они оказались почти вплотную друг к другу. Ей нужно еще несколько минут в этом мире.

– Знаешь, – начала она, сама не понимая, к чему клонит. – Я все думаю, почему ты больше ко мне не прикасаешься. Чаще, чем мне хотелось бы.

Глаза Кидан расширились от собственного признания, и она открыла рот, чтобы забрать слова обратно, но… Он одарил ее такой широкой, обворожительной улыбкой, что она невольно лучезарно улыбнулась в ответ. Эйфория, царившая в комнате, уничтожала неловкость.

Ее пальцы медленно скользнули к его теплой груди. Он замер, неровно дыша. Она ждала, что он отстранится, чувствуя, как сжимается все внутри.

Но он этого не сделал. Видимо, смущения в этой комнате тоже не существовало.

– Я думаю о Дне Коссии. О том, что мы сделали.

Он резко вдохнул.

– Кидан…

В глубине души Кидан понимала: это нереально – столько радости, запертой в одном маленьком пространстве, собранной из всех остальных… Это не может продлиться долго. Но ей было все равно.

Она выпьет ее до последней капли.

Улыбка не сходила с ее лица, пока она покрывала его бицепсы медленными, томными поцелуями, позволяя себе исследовать каждый миллиметр его тела. Его дыхание стало прерывистым. Она никогда не видела его таким… эмоциональным. Каждый атом в ее теле пылал.

Она вспомнила его покрытое кровью тело, драконьи ножи, занесенные для удара, капли влаги в ванной Аровы, полотенце на торсе – почти точное повторение картины на потолке.

Тело, созданное и для войны, и для мира. Она отстранилась. Сердце билось, как бешеное.

Его глаза были полуприкрыты, взгляд – полон желания.

– Твой взгляд провоцирует меня на такие дрянные вещи.

Прежде чем Кидан успела согласиться или отказать, Сузеньос положил ее на спину. Схватил и задрал рубашку. Она приоткрыла рот. И вздрогнула, когда его губы настойчиво коснулись ее обнаженного живота. По позвоночнику пробежал ток, когда он поднялся к изгибу ее груди, к шраму в форме полумесяца, под бюстгальтер, прижался губами и пробормотал:

– Ты идеальна – такая мягкая, абсолютно божественная.

У Кидан закружилась голова – она обезумела от его нежного преклонения, от легких прикосновений языка. Однажды он уже ее туда укусил. Но сейчас все ощущалось так нежно, проникновенно, что ей хотелось плакать. Как он мог одновременно быть и тем и другим – загадка, но она действительно жаждала и того и другого.

На потолке запылали новые вспышки, пока она качалась между желанием и блаженством.

Но было нечто еще. Под бешено бьющимся сердцем затаилась грусть. Не та, что способна сломить до такой степени, что не выносишь собственного отражения, а щепотка горечи от того, что она никогда не позволяла себе такой близости. Кидан горевала за девушку, которой была за пределами этой комнаты. Как она жаждала любви и на какие нечестивые поступки была готова ради нее. Но сейчас… Ее так сильно любили, хотя она совершенно ничего не делала. Она не могла вспомнить, когда такое случалось в последний раз.

Это заставляло говорить безумные вещи.

– Обещай, что не оставишь меня, – выдохнула она. – Когда получишь желаемое – артефакт, бессмертие, – обещай, что не уйдешь.

Едва слова сорвались с губ, Кидан почувствовала ее, словно удар в живот. Горькую правду. Преклонение Сузеньоса прекратилось – пылкие поцелуи сменились холодом. Ей потребовалась минута, чтобы собраться с духом. Вот и все. Он разгадан: от длинных волос до открытого взгляда. Страшно заглядывать кому-то прямо в душу.

Казалось, они обнажены, хоть и в одежде – радость делала их безрассудными.

Неужели она сказала лишнее?

Вместо этого он откинулся назад и вытер ладонью губы.

– Какая опасная комната.

Она села и коснулась его лица. Он закрыл глаза, прижавшись к ее ладони. Касаться его так часто, как захочет, когда захочет… какая еще может быть радость?

– Я бы не смог оставить тебя, даже если бы захотел. – Он схватил ее руку и поцеловал ладонь. Принялся нежно покусывать кончики пальцев, пока она не захихикала. – Я обещан тебе навсегда.

– Обещан?

Ей нравилось, как это звучит. Нравилось, каким откровенным он становился в этом месте.

Его волосы рассыпались черными завитками, и она накручивала их на палец, наслаждаясь грубой текстурой.

– Твоя кровь. – Сузеньос продолжал покусывать ее пальцы, посылая волны удовольствия по всему телу. – Ты привязала меня к себе и даже об этом не знаешь. Я проклят вечно жаждать тебя.

Он говорит о церемонии компаньонства?

– Тогда перестань пить кровь других. Пей только мою, – сказала она, зная, что он по-прежнему посещает кровавый соблазн, и от этой мысли внутри все сжалось.

Он рассмеялся и отстранился. В его глазах мерцал такой яркий свет, что у нее закружилась голова. Но потом они постепенно потемнели, превратившись в бездонные колодцы.

– Что? – прошептала она.

Он на мгновение замолчал. Мир замер в ожидании его слов.

– Ты позволишь мне пить от тебя всегда? – спросил он.

Она быстро кивнула.

– Даже когда на меня злишься?

– Я на тебя не злюсь.

– В этой комнате. Сейчас. Но снаружи – будешь злиться. Часто.

Она слегка опустила взгляд.

Он приподнял ее за подбородок и с нежностью заглянул в глаза.

– Я не хочу, чтобы нами управляла твоя кровь. Не хочу преданности поневоле. – Он провел пальцем по ее верхней губе. – Я хочу, чтобы ты приходила и уходила, когда пожелаешь. И того же – для себя. Или мы возненавидим друг друга, yené Кидан.

Ей нравилось, когда он произносил ее имя, но не сейчас. Он выглядел слишком несчастным.

– Нет.

Она хотела убедить его, что все будет хорошо. Пока они здесь, в чулане для метел, у них все будет хорошо.

– Эта клятва… Как бы я ни жаждал твоей крови, мне важнее свобода.

Он говорит о клятве Матира и Роаны? Если он больше не хочет играть эти роли, то и не нужно.

Ее ресницы взлетели вверх.

– Ты свободен, Йос.

– Нет, – прошептал он, прижимаясь лбом к ее лбу.

Он снова помрачнел, и ей это не понравилось. Неужели он больше не хочет быть ее компаньоном? Но они подходят друг другу, словно Луна и Земля, которые вращаются среди пылающих звезд.

– Я раб многих вещей, – признался Сузеньос, и свет в его взгляде погас.

Энергия комнаты дрогнула и рассеялась. Их взгляды метнулись к дверной щели, и внутрь хлынула синяя океанская волна.

Кидан уклонилась от нее и бросилась к Сузеньосу, желая коснуться его губ и прогнать холод.

Но Сузеньос отстранился, и его улыбка больше не была широкой. Прежде чем Кидан успела что-то сказать, он вскочил на ноги.

– Не… – Она осеклась, смущенная слабостью в собственном голосе.

«Не уходи», – хотела сказать она.

На лице у Сузеньоса появилось отстраненное выражение и, возможно, жалость.

– Приводить тебя сюда – эгоистично с моей стороны. Следовало отправить тебя одну.

Ее охватило холодное разочарование. Кидан уставилась себе под ноги. Она не хотела смотреть ему вслед. Через мгновение за ним закрылась дверь.

Уходя, он забрал весь свет, до последнего светлячка. Кидан поджала колени и опустила на них подбородок – печаль и гнев закружились в ней маленьким торнадо.

Эгоистично – показывать ей столь запретные вещи, а потом лишать их.

Она его ненавидела. В тот же миг комнату охватил такой жар, что в жилах вскипела кровь. Кидан едва дышала.

Нет, она хотела его возвращения. Воздух сгустился от страсти и тумана, ревущее пламя превратилось в сладкий кумар.

Даже если он это сделает, она навсегда останется позади. Комната растаяла, окутывая ее мокрым цементом, холодным и бесконечным.

Ее пальцы вцепились в косы. Заболела голова – давление нарастало прямо за глазами. Кидан не могла выносить шум этого дома, гудение всех эмоций.

«Тишина. Мне нужна тишина! Пожалуйста».

Как всегда, дом продолжал реветь, словно бескрайний океан, пока не остался лишь один выход, единственный способ обрести покой.