Сузеньос стоял на опушке леса, окружавшего Укслей.

Его привела сюда записка Арин. К каменным домам, некогда служившим форпостом в глубине леса. На одном из разрушенных укрытий виднелся символ серебряного монстра – Нефари. Сузеньос назвал свой народ в честь чудовища – Нефрази. Этот символ должен был вселять ужас, шептать о скорой расплате, и они умело использовали его, помечая территорию. Если он нарисован красным, это значит смерть.

Сейчас символ был покрыт свежей кровью.

Сузеньос улыбнулся, хотя знал – отметка посвящена ему. Он осторожно зашел в одно из каменных зданий, чутко ступая по неровным доскам.

Тишина.

Особая способность Арин – растворяться в любой обстановке. Сузеньос не мог почувствовать ее даже своим обостренным слухом.

– Эй! – крикнул он.

Ошибка.

Половицы взорвались, и кулак чуть не снес ему подбородок. Его глаза вспыхнули, встретившись с кошачьим взглядом Арин. Лишь полсекунды – но достаточно, чтобы они друг друга поняли. Она извернулась, схватила его за плечи, вонзив когти так глубоко, что он застонал, и с нечеловеческой силой швырнула в дыру, из которой вылезла.

Там оказалось глубже, чем он ожидал – Сузеньос безуспешно попытался ухватиться за гладкие стены. Он падал какое-то время, а потом земля ушла у него из-под ног.

Колодец, построенный прямо под небольшим укрытием.

Он поднял взгляд и увидел очертания Арин – ее глаза горели красным. Сузеньос часто дышал.

– Можно вести себя цивилизованно? – крикнул он, утирая слезы.

Это вызвало у нее улыбку – теплую, как сосулька.

Кожаный костюм Арин сливался с обсидиановой кожей, и было трудно определить, где он заканчивается – не считая многочисленных узлов на высоких сапогах и фальшивых серебряных украшений в носу и на ключице. В Укслее ей пришлось отказаться от настоящего серебра. И это ей точно не понравилось.

Сузеньос коснулся серебряного гвоздя в небе. Несомненно, Арин тоже носит спрятанное серебро.

– Как наша армия? – спросил он с напускной беспечностью.

– У нас была армия. Ты ее бросил.

Она говорила по-амхарски с резким акцентом, словно колола черные камни.

– Помоги мне снова их возглавить, – сказал Сузеньос, размышляя, как выпрыгнуть из ямы. – Мы с тобой всегда были у руля. Самсон безрассуден и мелочен. Он не может их вести. Помоги мне отобрать у него артефакты. Ты же знаешь, где он хранит мечи.

Арин ничем себя не выдала. И все же что-то подсказало Сузеньосу: она знает. Арин не любила оставаться в неведении.

Вместо ответа она улыбнулась, обнажив клыки. Зрелище по-прежнему казалось ему ужасающим – столь же жестоким, как когда он увидел это, будучи человеческим юношей.

В первую встречу за пределами замка его отца она сказала ему: «У тебя мускулы мыши».

Не вытерпев унижения, Сузеньос вызвал ее на бой и моментально увидел небо в алмазах. Он знал, как выглядят ангелы – один его когда-то спас. Но когда над ним парила Арин, с львиной пастью за сочными губами, с глазами, горящими, как угли, он увидел настоящий, неоспоримый ад. Несколько минут он лежал, побежденный, сжимая от стыда кулаки, а потом погнался за ней и попросил сделать его сильнее.

Сделать его способным защитить свой народ от армии дранаиков, которая вот-вот обрушится на страну.

И она согласилась.

– Самсон никогда не сдавался, – бросила Арин. – Он бился до конца. Нефрази выберут сильного. Я выберу сильного. Итак, почему ты бежал, как кошка с отрубленным хвостом?

Сузеньос попытался отступить подальше от острых слов, вонзавшихся в его плоть, но она настигала его на каждом шагу.

– Почему ты бежал, как слабак?

Его клыки удлинились, как у его отца.

– И главное, зачем ты взял Инико и Таджа? Какова их задача?

Он нахмурился.

– Они стали хорошим щитом во время побега.

Накрашенные губы Арин растянулись в улыбке, но взгляд оставался ледяным.

– Камера Самсона была рядом с твоей. Как и камера твоего кузена. Но ты выбрал этих двоих, и я выясню, почему. А потом убью их.

Дыхание Сузеньоса чуть изменилось: лишь невольный вдох, заглушенный легким ветерком – но глаза Арин загорелись. Проклятье, ее слух.

– Начать с Таджа? – томно спросила она. – Ты же знаешь, как он болтлив. С Инико, может, и посложнее, но, думаю, я смогу развязать ей язык.

Когда вампиры Лусидио напали из засады, им понадобилась сотня воинов с их окропленным кровью серебром, чтобы немного поцарапать челюсть Арин. В других обстоятельствах Сузеньос остановился бы, изучая ее смертоносные движения – как черные когти с идеальной точностью пронзают артерии. Его люди могли пару недель выдерживать этот ужасающий град, истребляя одного вампира за другим, но последователи Лусидио, словно бешеные псы, были бесконечны.

Ему было больно произносить следующую фразу, но выбора не осталось.

– Я докажу свою преданность Нефрази.

«А потом заставлю тебя рассказать, где мечи».

Арин кружила вокруг него, словно луна вокруг Земли.

– Ты заявлял, что император выше подобных вещей. Что ты не доказываешь преданность никому, кроме ангелов.

Сузеньос уставился в стену, пытаясь отогнать воспоминания о жестокости отца. Он подвергался испытаниям почти всю жизнь, был вынужден оправдываться снова и снова, но терпел неудачу.

Подобные проверки сжигали душу.

Но слова Кидан поразили его – непрошено проникли в душу и задержались, словно стойкий запах.

«Это же видно по всему дому, – сказала она, глядя на него своими проклятыми глазищами. – Ты скучаешь по ним, Йос, и это тебя убивает».

– Хорошо, – согласилась Арин. Ее кошачьи глаза сияли. – Но сперва – наказание.

Прежде чем его передернуло от сладкой ярости услышанных слов, Арин обрушила свой железный кулак.

Послышался жуткий треск.

Колодец разлетелся вдребезги, сотрясая кости Сузеньоса. Он попытался прыгнуть, но было слишком высоко, и несколько валунов понеслись прямо на него. Он выругался и приземлился обратно, закрыв лицо – его погребла под собой куча камней. Конечности придавило намертво, треснутые кости стонали в агонии.

Уши наполнил рев океана – и наступила тишина.

Он задыхался: его поглотила тьма.

Конечности онемели, и нахлынула волна ужаса.

Арин не в первый раз хоронила Сузеньоса заживо. Она мастерски исправляла недостатки своих вампиров, и было бы неловко, если бы предводитель Нефрази, император провинции Годжам, боялся тесных и темных мест.

Сырость мокрого камня пробудила давно подавленные воспоминания. Гниль расползается по коже, разливаясь по венам обжигающим жаром. И крик его невесты, Талаы.

Сузеньос пытался бороться с наваждением. Думал о солнце, божественном свете, омывающем нежными волнами. Думал о Доме Адане, о портрете мудреца, который его спас. И о девушке с глазами, подобными ночной пустыне, которая хотела его уничтожить. А потом поцеловать.

Кидан.

Его компаньон.

Губы Сузеньоса тронула улыбка. Он задержался в этих мыслях: вспоминал их встречу у очага в саду, маленькую птичку в ее руках – и смерть, витавшую рядом, словно неотступная тень.

Время утратило смысл, и он опустился на пол, расчистив себе место. Тогда он увидел ее – Мудреца из своих снов, почувствовал прямо перед глазами.

Ты в безопасности, – прошептала она, и ее голос исцелял. Я не позволю тебе умереть.

Сузеньос поверил ей. Позволил отвлечь себя от удушающей хватки камней, сжимавших тело, от жажды крови, которая довела его до такого отчаяния, что он вырвал клыки.

«Скоро они придут».

Когда тело начало мучительный процесс пожирания самого себя, Сузеньос услышал стук сдвигающихся камней. Слава богу. Он смог пошевелить пальцем.

Мгновение спустя свет ударил ему прямо в лицо, и он закрыл глаза. Воздействие оказалось чрезмерным – каждая пылинка и луч пронзали роговицу.

– Выглядишь абсолютно мертвым, – усмехнулся Тадж, глядя на него сверху вниз. – Но живым.

Сузеньосу даже не хватило сил отругать его за промедление. Он лишь поднял освобожденную руку.

Тадж бросил пакет с кровью.

Он поймал, и от этого зрелища удлинились клыки, хотя желудок свело. Сузеньос все равно поднес жидкость ко рту.

И сразу выплюнул.

Вкус должен был вызвать восторг. Божественное осознание каждого атома внутри его тела и снаружи, вплоть до небес. Исцеление.

Наверху появилась Инико. Ее викторианский наряд с высоким воротником всегда выглядел неуместно. Дело рук Арин: проигранное пари. Два столетия спустя Инико по-прежнему верна слову и носит одежду, которую когда-то презирала.

– Что случилось? – спросила Инико.

– Отвратительный вкус. Как грязь. Я же просил принести свежую кровь, Тадж.

– О чем ты? Ее взяли сегодня. Не говори, что ты пьешь только теплую кровь. С церемонии посвящения ты сам не свой.

Сузеньос нахмурился, выбрался из камней и схватился за веревку, брошенную Инико.

Оказавшись на земле, он отряхнул твисты от щебня и пыли и бросил мешок Таджу.

– Она испорчена.

Тадж легко поймал его и попробовал, карие глаза вспыхнули красным.

– Свежая.

Инико тоже отпила и приподняла бровь.

– Все в порядке, Йос.

– Или тебе подходит только кровь Кидан?

Ухмылка Таджа исчезла, когда Сузеньос напрягся при упоминании ее имени.

Его клыки бесконтрольно пронзили плоть. Он вспоминал ее аромат – ночного дуба и розы – и зрение затуманилось.

Инико застыла.

– Ты питался еще от кого-нибудь после церемонии?

Он пытался, но все имело гнилостный привкус. Даже кровь Силии.

Похоже, Таджу страдания Сузеньоса доставляли огромное удовольствие.

– Как традиционно, Йос. Я думал, моногамия крови – выдумка.

Сузеньос нахмурил брови, медленно осознавая, о чем речь.

– Нет, – выдохнул он.

Инико пристально посмотрела на него, изучая кровь, к которой он отказывался прикасаться.

– Это единственное объяснение.

Сердце колотилось в груди, отдаваясь океанским эхом. Ему стало дурно.

Инико произнесла проклятые слова:

– Смертный обет.

Мир обрушился на него резким толчком.

Когда он в последний раз слышал эти слова? Десятилетия назад. Когда его приняли в Укслей, с ним говорил Андреас. Последний Мудрец не хотел, чтобы вампиры пили кровь нескольких акторов. Он хотел постоянных пар. Укслей пытался это ввести, но попытка с треском провалилась. В вампирах было слишком много голода, слишком много желаний – поэтому разрешили кровавый соблазн.

Возможность попробовать кровь акторов других домов.

Тадж рассмеялся. Громко и чисто.

Обычно Сузеньос любил этот звук, но не сейчас.

– Когда… как? – едва вымолвил он.

Радость Таджа резко оборвалась.

– Ты не знаешь, как? Хочешь сказать, это не твой выбор?

– Это произошло неосознанно? – спросила Инико.

– Неужели такое случится и со мной? Боже, нет. Подумай, Йос, – настаивал Тадж, поправляя золотую повязку на лбу. – Ты наверняка что-то сделал.

Он думал.

Он никогда такого не выбирал. И никогда не выберет.

Образ Таджа расплылся – он тряс Сузеньоса за плечи, и в его глазах читалась паника.

– Ты что, выпил слишком много ее крови? Укусил в определенную часть тела? Я всегда выбираю шею. Может, поменять место? Плечи…

Сузеньос с рыком его оттолкнул.

– Не знаю.

Инико достала телефон и полезла в огромную базу знаний Укслея.

– Успокойтесь оба. Это легко проверить… вот. «Смертный обет – связь, которая образуется, когда человек готов отдать больше, чем кровь. Когда он истинно отрекается от жизни, а вампир готов его охранять. Поэтому, когда человек умирает, вампир выбирает умереть вместе с ним. Смертный обет для бессмертного. Только его кровь становится пригодна для питья вампиром».

Наступила тишина. Сузеньос выхватил телефон и перечитал проклятые слова.

Это случилось в ванной Аровы? Когда он впервые укусил Кидан за шею? Потрясающий опыт, темный и эйфорический, когда он увидел ее отсутствие желаний, увидел, насколько она близка к отказу от всего – от своей драгоценной жизни.

Больше всего на свете ему хотелось вытащить ее из опасной пропасти.

Но это… Боже, нет.

– Это можно как-нибудь отменить? – напряженно спросил он.

Инико нахмурилась.

– Не вижу ничего подобного.

Тадж тихо выругался. На этот раз без тени юмора.

Сузеньос недоверчиво вздохнул. Как можно быть столь беспечным? Теперь понятно, почему он не выносит ее присутствия. Почему мысль о прикосновении к Кидан одновременно пугает и возбуждает. Он не мог прогнать абсолютно неуместные мысли о мягком контуре ее губ, ее изгибах под своими ладонями, о случившемся между ними в День Коссии.

В него яростно впивался голод, но он не обращал внимания.

«Игнорируй. Нельзя позволить ей управлять тобой больше, чем сейчас».

Он приказал абсолютно серьезным тоном:

– Никому ни слова.

– Конечно, – ответили оба. Сузеньос потер подбородок, кивнув.

– Тадж, подберись поближе к сестре. Она должна знать, где находится убежище Нефрази. Должно быть, именно там Самсон спрятал мечи…

Тадж поднял руки.

– Нет, с меня хватит.

– Что?

– Ты велел мне подобраться к Кидан. Я подобрался. А потом ты запретил давать ей одежду на Празднике акторов…

Сузеньос прищурился.

– Ты хотел отдать ей рубашку.

– Это мой лучший подкат. И он бы сработал.

Сузеньос пристально посмотрел на друга и поднял бровь, уловив скрытые нотки разочарования.

– Все потому, что Кидан не выбрала тебя компаньоном?

Тадж повернул голову и выдохнул.

– Мне все равно. Мне не нравится, что ты передумал.

Очевидно, дело было именно в этом.

Таджа редко волновало, кто выбирал его в компаньоны. Он был единственным вампиром в Укслее, кто без конфликтов успел послужить во всех двенадцати Домах. Он редко привязывался к одному Дому надолго. Еще реже – просил о компаньонстве в каком-то конкретном Доме.

– Слушай внимательно. Мне плевать на Джун Адане. Сделай все необходимое, вотрись в доверие. Я не передумаю.

Тадж какое-то время изучающе смотрел на него, а потом широко улыбнулся.

– Отлично.

Сузеньос потер подбородок, возвращаясь к тревожному открытию. Если он проклят и может питаться только кровью Кидан, что, черт возьми, ему делать?

Похороны от Арин – пустяки. Вот его истинное наказание.