Однажды Сузеньос Сагад чувствовал, как ломаются все его кости, уходил туда, где сладкая агония встречается с небытием, и все равно предпочитал это человеческой жизни. Именно поэтому он запомнил точную границу между домом Адане и Укслеем – место, где лишался бессмертия. И никогда не пересекал ее без крайней необходимости.

– Стой, – приказал он, глядя на землю.

Сузеньос остановился за три шага до Кидан, в поросшем сорняками саду дома Адане, тяжело дыша. Он слышал, как скрипит на ветру старая дверь. Как Этете тихо пекла его любимый хлеб – амбашу.

Но главное, его слух не уловил присутствия старого друга. Самсона здесь не было.

Они пришли несколько минут назад, и все тихо. Хорошо.

Он не хотел, чтобы подслушали его замыслы.

Кидан остановилась и повернулась к нему. Вечернее солнце за ее спиной окрашивало смуглую кожу и туманило контуры решительных глаз. Почему он обречен видеть красоту в самых губительных вещах?

Впрочем, сейчас – неподходящий момент, чтобы оценивать красоту спутницы.

Сузеньос стремительно прижал Кидан к древней плакучей иве – длинные ветви скрывали их от внешнего мира. Его рука сомкнулась на ее горле, на галстуке, и перед глазами вспыхнул красный круг. От внезапного прикосновения у нее перехватило дыхание.

– Всего неделя, а ты уже играешь против меня. Может, убить тебя прямо здесь?

Сузеньос знал запах ее страха – он почувствовал его в день, когда вырвал Титу Левину позвоночник. Кислый, с привкусом пепла. Сузеньос ждал его с предвкушением и тревогой, почти ожидая, что Кидан бросится бежать.

Кидан вела себя осторожно, но в ее взгляде было слишком много храбрости. Чем дольше он оставался неподвижным, тем ярче ее глаза искрились уверенностью, почти доверием. Доверием, что он не причинит ей боли, а за ним скрывалось… Невысказанное желание. И помоги господь – ему это нравилось.

Он слишком долго был объектом ее ненависти. Какое-то время это поддерживало его, обжигая, как океанский лед. Но сейчас он жаждал чего-то опасного, чего она не предлагала никому.

– Ты верна мне, – проговорил Сузеньос, стараясь не вдыхать ее головокружительный аромат – ночной дуб и абиссинская роза. – Скажи это.

У Кидан загорелись глаза.

– Но это ты во мне нуждаешься.

Он зарычал, чувствуя ее стремление к власти.

– Я не отдам тебе дом.

– Дом мой по праву.

– Разве? – возразил он. – Твоя семья выбрала меня. Ты застала меня врасплох. Следовало сперва все обсудить.

– Я пыталась. Ты сказал нет.

Он усмехнулся.

– И ты решила за меня?

Кидан на секунду умолкла, опустив ресницы.

– У меня не было другого выбора. Они собирались проголосовать и сделать Дом Адане пограничным.

Сузеньос раздул ноздри. Декан Фэрис – расчетливая ведьма. Но его расстраивало не это. А слова Кидан, то, как они пытались его пленить.

«Но это ты во мне нуждаешься».

– Мне никто не нужен, – сказал Сузеньос, хотя его клыки пульсировали от голода. Чем больше времени он проводил в ее присутствии, тем сложнее становилось себе в ней отказать. – Но я скажу тебе, чего хочу. Я хочу доверять тебе. Прожить неделю, не считая тебя врагом. Я хочу уничтожить тех, кто нам угрожает, чтобы при этом нас не погубили твои импульсивные поступки. Я хочу, чтобы ты поступила, как велено, и изменила закон дома. Верни мне украденное. Будь хорошей птичкой. Договорились?

Как он и ожидал, в ее взгляде вспыхнуло священное пламя.

– Ты закончил? – огрызнулась она. – Могу я сказать, чего хочу я?

Сузеньос почти улыбнулся, изучая ее опасные губы, пока она рвала его на части. Во-первых – отправиться в ад. Во-вторых – вернуть ей оружие. В-третьих – помочь ей убить Самсона.

Неужели они провели в разлуке всего несколько дней? Сузеньос редко чувствовал удушающий ход времени. Он давно избавился от этого неудобства, но всю прошлую неделю ощущал каждую секунду. Словно снова стал человеком, привязанным к часам и минутам. Поистине обескураживающая мысль. И поиски оказались тщетными.

– Ты слушаешь? – нахмурившись, спросила она. – Почему ты улыбаешься…

Он коснулся ее там, где желал сильнее всего – коснулся ее губ. Она запнулась, словесный поток душил ее, грудь вздымалась и опускалась. Сузеньос прижал большой палец к ее губам, впитывая их тепло. Он поднял взгляд, уловив, как тревога и желание сменяют друг друга на ее лице. По смуглой коже Кидан разлился легкий румянец. Кровяные сосуды под тонкой поверхностью губ пульсировали.

«Именно, – подумал он. – Именно так должно быть, когда мы соприкасаемся. Электричество во всем».

Когда она коснулась его щеки в коридоре, все вышло неправильно. И онемение, и ужасная агрессия. Словно он – оголенный нерв, открытые кости и мышцы.

Он не мог позволить ей прикасаться к себе как к человеку. Он этого недостоин.

Зато он мог прикоснуться к ней сейчас. Мог сделать все что угодно.

Прочитав его намерение, она сглотнула.

Ее глаза следили за ним, говоря на каком-то особом языке. В нем бывала ее пронзительная ненависть и глубокое горе. Ее восхитительная ярость. Но то, как она смотрела на него сейчас – открыто, с явным желанием, – заставило его забыть, что в ее мизинце таится больше коварства, чем в обнаженном оружии злейшего врага.

– Что ты делаешь? – выдохнула она.

Что он делает?

Он планировал вообще к ней не прикасаться – ни в доме, ни на улице. Но как же быстро он нарушал собственные правила, когда дело касалось Кидан!

«Она опасна».

Сузеньос попытался сосредоточиться на собственных словах, а не на сбивчивом дыхании Кидан у его большого пальца.

– Ты оскорбила меня перед Советом. Что мне с тобой делать?

Клыки расширились, и ему ничего не оставалось, кроме как разжать зубы. Чаще всего клыки пробуждала свежая рана. Но сейчас порезов не было – абсолютно необъяснимо, почему он так быстро утратил контроль, и его губы приблизились к ее шее.

«Хватит». Он пытался успокоить себя.

Но его клыки приближались, а большой палец продолжал играть с ее нижней губой. Сузеньос мог думать лишь об одном: о потоке горячей крови. Он потянул Кидан за галстук – красно-черный, с надписью «Укслей» и двумя золотыми львами – снял его и с улыбкой засунул в задний карман. Ее прекрасную шею защищала лишь тонкая ткань. Он откинул ее косы, расстегнул воротник.

Между ее бровей пролегла морщина, вихрь желания утих от недоумения. Интересно.

Она рассмотрела его клыки, и ее голос прозвучал отстраненно.

– Ты хочешь моей крови.

Даже его голос был сух.

– Всегда.

Видимо, дело в жажде.

– Тогда пей.

Он мог почувствовать в ее тоне что-то неладное, но проклятое слово всегда лишало способности связно мыслить. И прямо сейчас клыки думали за него. Он наклонил голову, прижавшись к нежной коже кончиком носа.

Сузеньос чувствовал вены, все три, две из которых сходились в одну – и чем дольше он стоял неподвижно, тем быстрее бежала кровь. Его губы путешествовали по ее шее. Не укус, а почти поцелуй. Он вдохнул ее.

Пальцы Кидан сжались на его руках – достаточно сильно, чтобы ущипнуть кожу.

– Ну давай уже.

В словах тоже слышался голод.

Он улыбнулся.

– Тебе это не нравится, верно, птичка?

Сузеньос продолжал прижиматься губами к ее коже. Возможно, она победила в игре за дом, но он не позволит ей командовать своим естеством.

Он переключился на ее длинные косы в своей руке. Словно ветви деревьев в Фарахе, мерцающие на солнце. Вокруг шелестели листья – заросли отгораживали их от мира.

– Скажи, что мне сделать? – прошептал он ей на ухо. – Поцеловать тебя?

Он вспомнил, как нежно и жадно она прижала его голову к своему плечу в День Коссии. Он оказался бессилен, полностью отдавшись власти происходящего и ее тела, достойного преклонения. А потом она произнесла те проклятые слова. С такой сладкой невинностью попросила его напиться.

Он попытался утолить терзавшую клыки жажду, лениво целуя ее шею, нежно царапая зубами мочку уха.

Он не станет пить… пока она не захочет.

– Мы уже это проходили. Скажи, где ты хочешь мои губы.

У Кидан вырвался сдавленный стон, и Сузеньоса наполнило наслаждение. Она не признавалась. Даже в День Коссии ему пришлось выдавливать из нее три эти прекрасных слова. Поэтому он удивился, когда их щеки соприкоснулись, и она запечатлела гневные, пылкие поцелуи – скорее зубами, чем губами – вдоль линии его подбородка. Кидан придвинулась ближе, и они оказались вплотную друг к другу. Сузеньос растворился в пылком мгновении, скользя рукой по ее талии, бедрам и ягодицам. Он любил ее такую – смелую и бесстрашную. Любил, когда она просто брала желаемое.

Ее настойчивость взволновала его, заставив на мгновение замереть.

Кидан тоже застыла. К ним подкралась жестокая, стремительная реальность.

Голос Кидан прозвучал гневно.

– Я же сказала, давай уже.

Сузеньос чуть не расхохотался.

– Теперь я виноват, что ты хочешь меня поцеловать?

Она медленно отстранилась – щеки раскраснелись, взгляд затуманился.

– Этого больше не повторится.

– Если желаешь поцелуя – просто попроси, хотя я откажу.

Она слегка приоткрыла рот, и он самодовольно ухмыльнулся. Освободившись из его хватки, Кидан быстро застегнула воротник.

– Потому что это станет последним, что я сделаю в жизни?

– Да, – ответил он, наслаждаясь неровным ритмом ее сердца.

Она явно злилась, но любопытство одержало верх.

– Почему?

– Потому что, когда вампир целует человека, его потом часто приходится хоронить.

Кидан замерла.

– Правда?

– К сожалению, да. Укус вампира пробуждает воспоминания, и иногда они настолько эйфоричны, что мы не можем остановиться. Удовольствие может быстро обернуться трагедией, так что постарайся не целовать меня, птичка.

Она чуть прищурилась, но в темных глазах мелькнуло разочарование. Это чуть не вызвало у него новую улыбку.

Но холодный рассудок одержал верх – Сузеньос осторожно отступил назад. Нельзя позволить ей завладеть домом и стать источником его голода и желания.

Несмотря на боль в клыках, Сузеньос увеличил дистанцию. Нужно посетить кровавый соблазн и взять себя в руки.

– Значит, ты перепишешь на меня дом?

Кидан с явным вызовом вздернула подбородок. Она испытывала его, это очевидно. Проблема в том, что Сузеньос никому ничего не любил доказывать.

Ненависть Кидан к вампирам и ее подозрения выставляли его жестоким и ненадежным. Возможно, он действительно жесток, но ни разу ее не подводил. Доверие между ними омыто кровью, и все же, по какой-то причине, она настояла на испытании их хрупкой связи.

Взгляд карих глаз оставался непроницаем, но в ее груди колотилось сердце. Тяжело, глухо. Знакомый ритм паники, знакомый Сузеньосу еще по ванне Аровы, когда она попросила его остаться.

Он склонил голову, прислушиваясь к бешеному ритму.

Декан Фэрис с блеском выиграла этот раунд. Она не отрицала его прав в завещании, а значит, спровоцировать вампиров Укслея на бунт он не мог. Она просто выдвинула предложение оттеснить дом Адане к границе.

Коварная, как любой истинный правитель. Его отцу она бы понравилась.

– Хорошо, – услышал он собственный голос, не скрывая раздражения. – Я отдам тебе дом. Но я покоряюсь тебе в последний раз.

Ее зрачки расширились, подчеркнув линии радужной оболочки. Собственные слова сразили его, словно омытое в крови серебро.

Четырнадцать лет.

И он потерпел неудачу.

Сможет ли Кидан по-настоящему подчинить дом до голосования Совета? Сможет ли он доверить ей такие драгоценности, как свой вампиризм или артефакты, за которыми гонялся больше века?

«У тебя нет выбора», – прошептал голос. И он ненавидел отсутствие выбора.

Телефон завибрировал, прогнав мысли. Сообщение от Арин. Смертоносной, как черный шип. Вампирши, которая помогла его обратить.

Профессор Андреас не давал трем мерзавцам скучать, но Арин наконец готова к разговору. Наконец он может приступить к планам.

Кидан с любопытством наблюдала, как он убрал телефон в карман.

– Я найду мечи, – сказал он. – Ищи маску.

– Значит, ты уходишь? – в ее голосе прозвучало нечто еще, но он не смог разобрать, что именно.

– Да, я скоро вернусь.

– А потом? Когда мы получим артефакты?

Он вспомнил, как она заснула в коридоре, пытаясь прочитать уничтоженные им страницы «Мифов Абиссинии». Сузеньос посмотрел на зловещего зверя, дом Адане, и на человеческую девушку, которая могла его усмирить.

– Один из нас сдастся, – ответил он.

И будь Сузеньос проклят, если это окажется он.