К моему огромному облегчению, перед завтраком никакого «поклонения» не проводится. Утренняя трапеза проходит в неформальном стиле шведского стола: сестры приходят и уходят, большинство берет завтрак с собой. Столы ломятся от свежего хлеба, фруктов и масла. Я хватаю кусок хлеба, густо намазываю его маслом и откусываю маленькими, натужными кусочками. У меня нет аппетита, но я знаю, что нужно поесть. После многих лет почти нищенского существования и долгих лет космических путешествий я научилась есть при любой возможности.

Ирена вьется вокруг меня, «помогая» с завтраком. Она наливает нам обеим горячий напиток, пахнущий крепким чаем, и приглашает присесть вместе с ней. Я хотела позавтракать в одиночестве в своей хижине, обдумывая, что делать дальше. Но она, похоже, хочет держать меня поближе, и хотя от ее водянистых глаз у меня уже начинают бегать мурашки, а ее чрезмерная забота всё больше кажется игрой, а не искренней привязанностью, у меня нет разумных причин ей отказывать.

Я помню, как блестели ее глаза возле моего корабля, как она склонила голову, когда тихонько поймала меня на лжи. Это было похоже на птицу, наблюдающую за червяком, выползающим из влажной земли.

Ирена была ко мне исключительно добра.

Но я не знаю, как долго это продлится.

После завтрака она объявляет, что проведет для меня экскурсию по деревне. Интересно, что именно эта экскурсия включает в себя. Показывать здесь особо нечего; насколько я могу судить, я уже всё видела. Но с полным желудком хлеба и крепкого чая я позволяю ей вывести меня из трапезной. Она показывает мне хижину Кейденс и свою, знакомит меня с каждой сестрой, которая встречается нам на пути. Я забываю их имена в ту же секунду.

Солнце пробивается сквозь рассеивающийся туман, заливая пейзаж неземной дымкой. Я наконец-то согрелась после горячего чая за завтраком и нашей энергичной прогулки. В миг бездумной легкости я поднимаю взгляд вверх, мимо колокольни, к крутому лесистому склону горы. Хмурюсь, и в то же время меня охватывает облегчение. Их там нет. Руин нет.

Неужели мне действительно всё приснилось?

Но тут туман рассеивается, солнце пробивается сквозь него, и я вижу их. Омытый утренним светом темный камень. Строение куда более сложное, чем любое в деревне: полуразрушенные контрфорсы и пустые арки, тянущиеся к небу, словно неземные каменные пальцы. Мое сердце замирает.

— Ирена. Что это? — Я указываю пальцем.

Она смотрит на меня, а не туда, куда направлен мой взгляд.

— Что вы видите?

— Вон там. — Я тычу пальцем в сторону руин. Но облака снова смещаются, и строение исчезает.

Ирена наконец поднимает взгляд, следуя за моим вытянутым пальцем. Ее брови хмурятся.

— Я вижу горы, укутанные туманом. В тех деревьях будет холодно и темно. Держитесь подальше от леса, Мидония. Там опасно.

Я раздраженно выдыхаю.

— Но я что-то видела. Какие-то руины.

Она берет мою руку и похлопывает по ней материнским жестом.

— Ничего особенного. Не стоит внимания. Остатки артефакта какой-то давно исчезнувшей цивилизации.

— Но это... это же безумие, — говорю я, не в силах сдержаться. — Давно исчезнувшая цивилизация? Вы должны это изучить! Вы могли бы...

— Руины под запретом. — Взгляд Ирены становится стальным.

— Почему?

— Это опасно. — Она не вдается в подробности.

Я следую за ней до конца экскурсии, какой бы короткой она ни была. И постоянно думаю о руинах. О тени, что сгустилась в моей комнате, о его руках, тянущихся ко мне, о его голосе в моей голове. Теперь, при свете дня, я чувствую меньше страха и больше... тревоги. Ненавижу то, что больше не могу доверять собственному разуму. Такое чувство, будто в горле постоянно что-то застряло — непролитые слезы; и что бы я ни делала, я не могу их сглотнуть.

Я не должна зацикливаться на тени. Мне не остается ничего другого, кроме как попытаться забыть об этом при свете дня.

Что еще важнее, мне кажется, Ирена что-то от меня скрывает. Что-то связанное с руинами. Может ли это быть частью религии сестер? Часовня, скрытая от чужаков? Мысль не кажется такой уж странной. В конце концов, почему мне, неверующей, должно быть позволено войти в святая святых их божества? Молитва перед ужином — это одно, но кто знает, что еще они делают, чтобы почтить своего бога. Я содрогаюсь, вспоминая поклонение, этот лихорадочный бред, вспышки слишком ясных воспоминаний.

Ирене не о чем беспокоиться. У меня нет никакого желания посещать эти руины, чем бы они ни были.

Но даже я знаю, когда вру сама себе.

* * *

Я пропускаю полуденную трапезу. Вместо еды я пытаюсь взломать собственный корабль. Я устала носить это нелепое платье, а внутри у меня есть сменная одежда. Технически он не заперт, если только мне удастся заставить работать дверной механизм. Наверняка должен быть какой-то механический способ. Я видела, как воришки демонстрировали свое искусство и на более сложных кораблях; это не должно быть так уж трудно. Но у меня нет никаких инструментов, не говоря уже о навыках. Вместо этого я собираю предметы, которые могли бы оказаться полезными, вещи, которые я могла бы использовать как импровизированный лом.

И всё это время внутри меня начинает бурлить небольшая буря. Ирена знает, что я солгала ей насчет сообщения от босса. Безобидная ложь, брошенная вскользь. Между нами не произошло никакого настоящего предательства. Но с того момента что-то изменилось. Словно из механизма вынули важную шпильку. Стоит мне только оступиться, и всё рухнет.

Но чем я ей обязана? Ну да, я пыталась уехать, когда сказала, что уеду. Действительно ли так важно, что я солгала? Что бы Ирена во мне ни видела — нарушительницу, сестру-послушницу, ученицу или кого-то еще, — я не могу понять. Но я точно знаю, что она за мной следит. Она контролирует мои перемещения. Ради моей собственной безопасности? Или по какой-то другой причине?

Я безрезультатно пинаю обшивку корабля, наполовину от раздражения, наполовину в попытке хоть что-то растрясти, когда замечаю ее краем глаза. Она идет от трапезной к лесу и останавливается возле моего корабля.

Я поворачиваюсь к ней лицом, прислоняясь к кораблю и скрещивая руки на груди. Уже поздний вечер, и у меня отвратительное настроение.

— Здравствуйте.

Она складывает руки вместе.

— Пойдемте со мной. Я хочу вам кое-что показать.

— Что это? — Я звучу угрюмо, но мне всё равно.

— Последняя часть экскурсии.

Я приподнимаю бровь.

— В деревне есть на что еще посмотреть?

— Я подумала, вам захочется взглянуть на ягнят.

Я вскидываю обе брови.

— Ягнят?

Она кивает.

— Мы их так называем. Они вам понравятся. — Она манит меня рукой, и я отталкиваюсь от корабля, чтобы последовать за ней. Не могу отрицать, мне любопытно. Я никогда не видела животных, не обитающих на Земле, по крайней мере, вне зоопарка.

Мы идем вместе сквозь всё еще висящий туман, наши подолы шуршат по щиколоткам. Туман клубится вокруг нас, и я представляю, какими неземными мы должны казаться издалека: две женщины, идущие в ногу, одетые во всё белое с ног до головы; поглощающий нас черный лес и клубящийся туман, густые облака со всех сторон, словно мазки кисти художника.

— Где вы выращиваете урожай? — спрашиваю я, мое скверное настроение смягчается нашей прогулкой и красотой леса. — Только зерно и фрукты?

— Мы собираем фрукты с деревьев в низине долины. Там же мы выращиваем наше зерно.

— Кажется, условия для земледелия здесь суровые, — размышляю я. — И так много работы для такого малого количества женщин. Вы нанимаете помощников для сбора урожая?

— Сюда не приходит никто, кроме тех, кто верит, и тех, кто был призван.

— Или пилотов транспортников. — Это должно было прозвучать как шутка, но тон выходит совершенно неуместным.

— Скорбь заботится о нас. Он дарует нам обильный урожай каждый сезон. Он следит за тем, чтобы наши фрукты росли спелыми и тяжелыми на ветвях. Он следит за тем, чтобы мы ни в чем не нуждались.

— И что он получает взамен? Вашу безграничную преданность, полагаю?

Ирена ничего не отвечает; выражение ее лица невозможно прочитать.

Мы идем по узкой тропинке вверх, в лес, прочь от деревни. Она огибает каменный выступ, и когда мы выходим с другой стороны, земля выравнивается, и нас встречает небольшая поляна. По поляне бродят ягнята. Они белые, с густой шерстью, как у овец, а их огромные уши — нежно-коричневые. Когда одно из созданий поднимает голову, чтобы посмотреть на нас, я вижу, что его глаза прямоугольные, как у козы. Ноги длинные, странно сочлененные, тонкие как прутики. Самый крупный из ягнят не больше терьера.

— Они отлично лазают, — говорит Ирена. — Послушные донельзя. Можете погладить их, если хотите.

Я приседаю рядом с ближайшим ягненком, протягивая руку. Он тычется мягким носом мне в ладонь, фыркая в поисках еды. Когда я поднимаю руку, чтобы погладить его по макушке, он только тянется вверх, выпрашивая ласку. Ягненок по-настоящему ручной и жаждет прикосновений. Это создание кажется слишком милым, чтобы находиться здесь, на этой отдаленной планете.

— И как только такое прелестное создание вроде тебя умудрилось эволюционировать в таком суровом мире? — бормочу я, смеясь, когда он скребет меня одним из своих раздвоенных копыт, согнув длинную ногу под таким углом, который был бы невозможен для земного млекопитающего.

— Этот мир не суров для тех, кто служит нашему богу, — тихо произносит Ирена у меня за спиной. — И для тех, кто служит нам.

Внутри всё обрывается. Я и забыла, что ягнят разводят на мясо. Что вчера вечером я съела одного из них. Я чешу ягненка за ушами, пока Ирена рассказывает мне об их рационе: как они питаются дикой травой и кустарниками, как они безгранично доверяют сестрам и охотно отдают свое молоко и свою плоть. Словно, они только для этого и были рождены. Мой желудок сворачивается в узел.

У меня возникает безумное желание схватить ягненка на руки и сбежать с ним обратно в цивилизацию, где я буду оберегать его вечно.

— Кажется, это несправедливо, — говорю я, целуя ягненка в макушку.

Ирена бросает на меня взгляд.

— Что именно?

— То, что у них нет выбора в этом вопросе. Что их единственное предназначение — это... — Я неопределенно машу рукой.

Ирена внезапно приседает рядом со мной, берет мою руку в свою и крепко сжимает. Ее глаза светятся, как обычно, непролитыми слезами. Ее слова звучат резко, почти гортанно в своем произношении.

— Скажите мне, Мидония. А у кого в этом мире есть выбор?

Я вырываю свою руку. Мне хочется возразить, воскликнуть, что у меня он есть. И у нее тоже. Но я думаю о Старой Земле: половина скована вечной мерзлотой, другая половина перенаселена и поражена болезнями. Я вспоминаю свою жизнь, свою дерьмовую квартирку-студию, множество прекрасных жизней, которые мне просто недоступны. Думаю обо всем том, что мне никогда не будет позволено сделать, о жизнях, которые мне никогда не будет позволено прожить.

— У вас он есть? — продолжает Ирена, и ее голос смягчается. — У меня? У кого-либо? Или мы признаем, что каждая жизнь наделена смыслом, пропитана исключительным предназначением, даже если это предназначение лишено смысла?

— Я не верю в судьбу, если вы об этом.

— Не судьба. Что-то более могущественное.

Я отворачиваюсь, чувствуя себя не в своей тарелке. Не думаю, что мы всё еще говорим о ягнятах. Я бы хотела ответить чем-нибудь резким, какой-нибудь философской идеей, оптимистичной системой убеждений, основанной на свободе выбора. Но у меня есть лишь тот путь, который я выбрала, и кровь, которая навсегда запятнает мои следы, поэтому я молчу.