Вернувшись в деревню, Ирена оставляет меня тоскливо пялиться на свой корабль. Я оставила попытки взломать его силой. Оставила попытки переодеться во что-то более подходящее. Я подумываю спросить сестру Кейденс, как долго обычно длятся эти солнечные вспышки и есть ли способ за ними следить, но передумываю. Откуда сестре Кейденс знать, сколько продлятся солнечные бури? Есть один весьма надежный способ определить, когда они закончатся: мой корабль снова заработает.

Я чувствую на себе взгляды, пока бесцельно брожу по деревне. Острые взгляды. Любопытные взгляды. Я слышу шепот, доносящийся мне вслед. Сестры, кажется, очарованы мной; их взгляды преследуют меня, куда бы я ни пошла, хотя они не делают никаких попыток завязать разговор.

Должно быть, они задаются вопросами о внешнем мире. Многие из этих женщин находятся здесь десятилетиями и могут ничего не знать о войнах, голоде и политических маневрах остального человечества. Я для них в новинку.

Их взгляды преследуют меня, как нежеланная тень, и, помимо своей воли, я чувствую всепоглощающее желание сбежать. Спрятаться где-нибудь, где они меня не найдут, куда за мной не последуют. В месте, которое тянет за собой мое подсознание, шепча мое имя в тишине.

МИДОНИЯ.

Когда звонит колокол к вечерней трапезе, я нахожусь в своей хижине, упершись локтями в подоконник. Ставни распахнуты настежь, и я смотрю вверх, на густо поросший лесом склон горы. Туман клубится и плывет. Невозможно разглядеть то, что, как я знаю, там находится. Но как только затихает последний удар колокола, облака расступаются, и я вижу их: зазубренные края руин, выступающие из тумана.

Ирена несомненно будет здесь с минуты на минуту, горя желанием согнать меня в трапезную, горя желанием подвергнуть меня очередному раунду поклонения. От одной этой мысли у меня жжет в горле, а глаза щиплет от непролитых слез. Я не вынесу этих воспоминаний снова, этого запаха смерти, такого яркого, словно я заново переживаю тот день.

Но я не могу перестать думать о том, как он явился мне во время поклонения, о его руках, слишком реальных в этой жаре, о его голосе, плывущем в моем сознании, словно фантом. Я ненавижу то, что поддаюсь этому. Что хочу увидеть его снова. Что, хотя его присутствие в моей комнате прошлой ночью лишило меня опоры, оно также разожгло глубоко внутри огонь, который требует, чтобы его поддерживали.

Я не вынесу этих молитв снова.

Но я хочу его увидеть.

Эта мысль, внезапная истина, хватает меня за затылок и крепко держит: я иду к руинам.

Я выбегаю за дверь прежде, чем успеваю как следует всё обдумать. И пока сестры тянутся к трапезной, я ускользаю в тени сгущающихся сумерек, к деревьям и вверх.

Тропинка, ведущая в темнеющий лес. Я натыкаюсь на нее позади колокольни. Держась в тени, я жмусь к стенам зданий, пока благополучно не выбираюсь из деревни и меня не поглощают деревья. Тропинка узкая, неровная, и по ней трудно идти. Скорее всего, она была протоптана частыми проходами какого-то мелкого зверья, возможно, ягнят.

Я пробираюсь по тропе, не освещаемой ничем, кроме бледных остатков дня. Присутствие моей тени в голове становится громче, его голос — низкий гул, почти мурлыканье, и я знаю, что нахожусь на правильном пути.

Тропа резко изгибается, огибая склон, зигзагом уходя вверх. Мое белое платье цепляется за дерево, когда я прохожу мимо. Я расшвыриваю сосновые шишки с пути, вслушиваясь в их стук, пока они круто катятся вниз. Один раз, в просвете между деревьями, я останавливаюсь, чтобы посмотреть на деревню. Отсюда она похожа на россыпь игрушек, детскую диораму. Что-то мимолетное и крошечное, что легко растоптать.

Я ежусь и продолжаю путь.

Дыхание становится поверхностным по мере подъема. Сердце тяжело колотится о ребра. Чем ближе я подхожу, тем сильнее мое нетерпение, настолько сильное, что ноющие ноги несут меня вверх и вверх без устали. Меня подпитывает уверенность. Он ждет меня там, в зубах рассыпающегося замка.

Когда я наконец достигаю разрушающегося строения, моя грудь ходит ходуном. Пот скапливается в ложбинке на спине, между грудями, над верхней губой. Я хочу пить, я истощена и голодна. Я ничего не ела с самого завтрака, но я здесь. Теперь пути назад нет.

На меня начинает снисходить чувство спокойствия, правильности происходящего. Успокаивающий воздух, пульс на ветру. Ты в безопасности. Тебя сюда позвали. Всё так, как и должно быть.

Руины невероятно высокие, грандиозные. Я шагаю в их тени, мои кожаные туфли мягко ступают по холодному черному камню. Я медленно продвигаюсь вперед, пока тьма не окутывает меня, и я наконец не оказываюсь внутри этого возвышающегося строения, остатков какой-то великой твердыни, древнего замка. Как он мог здесь оказаться? Кто его построил? Если Ирена права, это некогда великая цивилизация, ныне вымершая и забытая, если бы не этот одинокий исполин на склоне горы.

Мои шаги эхом отдаются во мраке.

Солнце село, хотя над пейзажем висит сумеречная фиолетовая дымка. Я щурюсь в темноту. При нормальных обстоятельствах я бы развернулась и побежала обратно вниз с горы. Тени слишком густые, тишина слишком громкая. Но меня тянет вперед; искра внутри меня всё еще требует, чтобы ее разожгли.

— Эй? — Воздух густ от предвкушения, мой голос звучит слабо в этом огромном пространстве.

Я чувствую на себе тяжелый взгляд. Я почти слышу его дыхание, как поднимается и опускается его грудь. Представляю, как когти царапают мою плоть.

НАКОНЕЦ-ТО ТЫ ПРИШЛА КО МНЕ.

Искра внутри меня вспыхивает.

Его голос глубокий и всепоглощающий — и в моих ушах, и в моем мозгу; древний и ужасный, словно сама гора заговорила со мной. И пока голос резонирует в моих костях, я понимаю, что от этого не спрятаться; здесь нет места лжи, нет дымовой завесы, за которой я могла бы изобразить себя такой, какой хочу казаться.

Меня уже видят. Меня знают. Я пришла в цитадель своей тени.

Он позвал, и я ответила.

У меня во рту пересохло, живот сводит от внезапного, неутолимого голода.

— Кто ты?

Раздается скрежет, словно когти по камню. Движение в темноте, силуэт, движущийся ко мне из недр руин.

— Ты называешь меня Скорбь.

Внутри всё обрывается.

Скорбь.

Всё это время. Всё это время это был он.

Я должна быть в шоке, но я знала. Когда я услышала его голос в своей голове во время поклонения, я знала. Когда он явился мне прошлой ночью, я знала. Костями и кровью, я знала. Я чувствую вкус его голоса, словно едкий дым в глубине горла. Голос Скорби.

Я делаю медленный шаг вперед. Я всё еще не могу разглядеть его; он — не что иное, как ощущение и жар; он — огонь, который сжигает меня изнутри, укол потребности на кончике языка.

— Что ты такое?

Он — моя тень, бог — чем бы ни было то, что находится со мной в темноте, начинает кружить вокруг меня. Я чувствую, как его горячий взгляд скользит по мне, пока я стою неподвижно, запертая внутри себя, сгорая от нетерпения и дрожа. Я не боюсь.

— Ты веришь в Бога? — спрашивает он; его голос подобен ласкающей струйке дыма, скользящей по моей шее, вниз по спине.

— Нет. — Но в этот момент, в его присутствии, это кажется ложью.

— Хорошо.

— Почему?

— В этом мире нет Бога. Нет высшей силы, наблюдающей за вами. Есть только я. — И затем он выходит на свет.

Мое сердце останавливается.

Он соткан из тени и тьмы. Он заполняет огромный зал своим присутствием, и в носовых пазухах нарастает давление, словно сам воздух сгустился от его силы. Гуманоид, вылепленный из тьмы, если не считать его сияющих, как яркие угли, глаз, он возвышается надо мной. И хотя я знаю, что должна чувствовать себя маленькой и беспомощной перед ним, я ощущаю обратное. Его сила наполняет меня лихорадочной энергией. Дыхание становится глубже. Зрение проясняется. Давление в черепе спадает.

— Мидония, — говорит он. — Я ждал тебя.

Далекая вспышка чего-то, похожего на страх, пробегает по моей нервной системе, но она приглушенная, бессмысленная, и я игнорирую ее. Прежде чем я успеваю ответить на это заявление, сгорая и задыхаясь от недоверия, он начинает менять форму. Его теневое, волнообразное тело обретает плотность, рост уменьшается, и внезапно передо мной оказывается мужчина.

Мужчина, плотный, стоящий среди руин. Его лицо наполовину в тени, бледно-белое, с резкими чертами. Он жестоко прекрасен, его волосы черны как ночь. Его глаза адски-красные, сверкающие во мраке.

Скорбь. Моя тень.

Он делает шаг ко мне.

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я, и вопрос кажется таким незначительным, даже когда я озвучиваю его. — Что ты ждал меня.

— Я знаю, что ты слышала мой зов, Мидония. Я знаю, что ты видела меня. Я тоже видел тебя. Я с нетерпением ждал твоего прибытия. И теперь, наконец, ты здесь.

Его ответ не открывает ничего нового. Но он говорит правду. У меня есть блокноты, исписанные им, его глазами, его силуэтом. Блокноты, полные доказательств того, что, как бы странно это ни было, как бы ни походило на сон, я видела его. Я слышала его зов. И теперь у меня есть шанс узнать его.

— Если ты не бог, — спрашиваю я, голос хриплый, в горле першит, как после плача, — тогда кто ты?

— А как бы ты определила бога?

— Я не знаю. Я думала, весь смысл в том, чтобы быть неопределимым.

Он улыбается, звериный оскал во тьме.

— Побалуй меня.

Мне отчаянно хочется его побаловать.

— Полагаю, всемогущее существо. Какое-то невидимое создание в небе, дергающее за множество ниточек, привязанных к живым.

— А в чем, по-твоему, предназначение бога?

Я содрогаюсь от резонанса его голоса, всё такого же глубокого, окружающего меня, словно он говорит отовсюду сразу.

— Некоторые боги — творят. Другие карают. Некоторые... надзирают за вещами, я полагаю. Вроде урожая. Или... я не знаю, войны.

— А как насчет самых властных инстинктов, — рокочет он. — Ты забыла о сути того, что определяет саму жизнь. Голод. Преданность. Любовь. Ярость. Каждый из них настолько силен, настолько разрушителен и могущественен, что их нужно контролировать. Держать в узде. Подавлять, чтобы они не заглушили все остальные мысли, всю рациональность.

Мое сердце трепещет в груди. Мне хорошо знакомы некоторые из этих чувств. И я знаю, каково это — отчаянно пытаться держать их на расстоянии, притворяться, что я не изменилась навсегда, не исказилась навсегда во что-то новое, во что-то неправильное.

Этого всего слишком много, кровь звенит в венах, сердце готово разорваться.

Я делаю медленный шаг назад.

Скорбь сокращает дистанцию.

Я здесь ничего не контролирую. Я жива, потому что он этого желает. Я здесь, потому что он меня позвал. Он открыл себя мне и никому больше. Веки кажутся тяжелыми, кожа — слишком чувствительной. Я не боюсь; я чувствую нечто худшее.

— А как насчет похоти? Ты властвуешь и над этим инстинктом?

Он издает низкий рык, почти мурлыканье.

— Я — всё, чего ты желаешь. Если захочешь, я буду властвовать над твоими самыми темными желаниями, над твоими мучительными потребностями, и я дам тебе всё. Но, Мидония... — он протягивает руку. Она соткана из стекающей тени, длиннопалая, с изогнутыми когтями, светящимися белым светом, которые, кажется, вытекают из окружающей его черноты. — Взамен ты должна остаться здесь со мной.

Горло сжимается.

Эти слова начинают звучать менее соблазнительно, больше походя на тюрьму. Он всё контролирует. В последний раз, когда я потеряла контроль...

Я тяжело сглатываю.

Откуда-то издалека до меня доносится голос. Мой голос, вопящий во всю силу: «Беги. Беги, Мидония. Беги и не оглядывайся.»

Я оступаюсь, делая полшага назад.

Его красные глаза вспыхивают, затем сужаются. Кольца пульсирующей тени вырываются из него, как черное пламя. Он надвигается на меня, как высший хищник. Я пришла в его логово и заползла в его хватку, перевернулась и подставила ему живот. Несмотря на то, что его присутствие отдает в горле едким дымом, предупреждением, я позволила ему увести меня из безопасной деревни. Неужели я не более чем свои порочные желания? Неужели я всего лишь сосуд для извращенных биологических импульсов, мерцания нервных окончаний, медленного погружения в густую трясину чувств и желаний, пока я не выпью всё это и не утону?

Даже сейчас, даже при всей силе его присутствия, нарастающем ужасе в сердце, слезящихся глазах и бешено колотящемся сердце... я хочу.

Я хотела его всю свою жизнь.

Его теневая хватка обвивается вокруг меня, ловкая и обжигающая. Я уверена, что моя кожа начинает гореть.

Беги, Мидония. Беги.

Я не бегу.

Я не хочу.

Он больше не фигура передо мной, не образ мужчины. Он повсюду, вокруг меня. Он — густой, жалящий воздух. Он — ветер снаружи этой разрушенной цитадели. Он — ночь. Он прикасается ко мне так, как это должно быть невозможно. Никогда еще меня не держали так крепко.

Он обвивается вокруг меня, лаская мою кожу, словно на мне нет одежды, словно я пришла к нему обнаженной и покорной.

В каком-то смысле так оно и есть.

Я не сопротивляюсь.

Я позволяю ему, этой окружающей меня тьме, тени, что поглощает меня, проникать, куда он пожелает. Прикасаться ко мне, как он пожелает. Использовать меня. Расплавленное желание течет по моему позвоночнику, пока невидимые зубы задевают мою шею. Пока невидимые пальцы скользят по моей коже.

Я падаю на колени, когда наслаждение захлестывает меня; кричу там, в руинах, в одиночестве, если не считать теней, которые, кажется, топят меня.

ОСТАНЬСЯ СО МНОЙ.

Его голос раздается из самой глотки горы.

Мое дыхание прерывисто. Жгучие слезы текут из глаз. Я прижимаюсь лбом к полу, обессиленная.

НЕ ВОЗВРАЩАЙСЯ К НИМ.

Слова эхом отдаются в моей голове. Он может дотянуться до меня даже здесь, эта неизбежная тьма, тень, преследующая эту планету.

МИДОНИЯ.

Горло горит. Я всё еще дрожу, всё ещежелаю, когда прохладное прикосновение заставляет меня вздрогнуть. Кожа к коже. Костяшка пальца скользит по моей обнаженной челюсти. Я резко вскидываюсь, сердце уходит в пятки. Он сидит на корточках передо мной, снова мужчина. Он настолько прекрасен, что смотреть на него — всё равно что вонзить нож в трепещущую мышцу моего сердца.

— Мидония. — НЕ ВОЗВРАЩАЙСЯ. ТЕБЕ ТАМ НЕ БЕЗОПАСНО.

Я почти сдаюсь. Я почти уступаю. Я почти позволяю ему завладеть мной целиком, прямо здесь и навсегда. Но во мне вспыхивает искра связной мысли. И на краткий миг, я, с абсолютной уверенностью, осознаю, что я — агнец, ведомый на заклание. А нож держит он.

Я хватаюсь за эту вспышку ясности дрожащими пальцами и с трудом поднимаюсь на ноги.

Он тянется ко мне когтями из кости и тени.

Но я уже бегу, спотыкаюсь, падаю — и снова поднимаюсь, не обращая внимания на содранную кожу на коленях. Я чувствую его за спиной, жар его взгляда, ледяной ожог его присутствия. И не знаю, кто из них гонится за мной — мужчина, тень или они оба.