Даже в комфорте моей постели, достаточно большой, чтобы я могла раскинуть руки и ноги во все стороны, я не могу уснуть. Ночь повисла в тишине — такой глубокой, что она, кажется, ревет в моих ушах. Я привыкла к скрежету металла повсюду, к гулу моего корабля или к вечно бьющемуся сердцу города, чьи улицы бурлят миллионами жизней, таких ярких и живых. Полагаю, сестры тоже в постелях — после ужина все разбрелись по своим хижинам. Слышен лишь шум реки да громкость моих мыслей.

Я не могу перестать думать о скале позади деревни, что возвышается над нами так высоко, и о том, что большинство хижин прижаты прямо к ней. Я то и дело представляю, как вся эта масса обрушивается на нас, крошась и поглощая всё на своем пути, погребая под осколками голого черного камня каждую хижину, колокольню, мой корабль.

По коже бегут мурашки, и я сажусь.

Хотя рев реки заглушает все остальное, у меня возникает ощущение, что снаружи что-то есть. Животное? Одно из тех козоподобных существ, которых, по словам сестер, они разводят? Или, может быть, кто-то из сестер пробирается в уборную.

Я встаю на колени на кровати, чтобы выглянуть в единственное окно моей комнаты. Упираюсь руками в подоконник и распахиваю ставни. Здесь нет стекол — теперь между мной и холодной ночью нет никаких преград.

На краю деревни виднеется колокольня. А за ней — возвышающаяся гора, окутанная тьмой. Вспышка охристого сияния озаряет небо за горами. Зарница, пульсирующая на фоне потолка из тяжелых туч. Грома не слышно — слишком далеко. Но я почти физически ощущаю электрический гул, наблюдая, как небо вспыхивает за горами, вырисовывая их острые черные силуэты.

Что-то привлекает мое внимание — новый контур, очерченный беззвучной молнией.

Мне показалось?

Я высовываюсь из окна, вдыхая ледяной ночной воздух. Молния пульсирует.

Вот оно снова: изломанные шпили, тянущиеся из-за деревьев, словно чудовищные пальцы. Стены, арки и наполовину обвалившиеся окна. Эторуины. Там, на горе. Не могу поверить, что не замечала их раньше и что никто о них не обмолвился.

Любопытство не дает покоя, но усталость тяжким грузом давит на веки. Я уже собираюсь отойти от окна и вернуться в постель, как вдруг мое внимание привлекает кое-что еще. Движение на периферии зрения. Я отворачиваюсь от окна.

Там, во тьме, я вижу силуэт. Тень среди теней.

И она смотрит на меня.

Крик застревает в горле.

Я замираю, пальцы, вцепившиеся в оконную раму, немеют. Тень движется как жидкость, меняясь и перетекая, но неумолимо приближаясь ко мне. Словно кусок ночи откололся от всего остального и стал самостоятельным существом. Вытянутые пальцы из тени, кажется, сгущаются, обретая форму. Вытягиваются из тьмы. Тянутся ко мне.

В этой тишине я задерживаю дыхание, не уверенная в том, что вижу. Не уверенная, вижу ли я вообще хоть что-то, или это просто очередной сон. Но даже пока я сомневаюсь, в реальности этого видения, оно продолжает меняться. Тень становится плотной. Она заполняет хижину своим присутствием. Тень высокая, намного выше обычного мужчины. Две ноги, широкие плечи, руки с когтистыми пальцами. Его голова — это черное пламя, края которого отливают белым в лунном свете. На краткий миг мне кажется, что я вижу пару массивных рогов, вырывающихся из пылающего лика и изгибающихся в стороны и вверх. А затем следует вспышка — глаза, пара тлеющих углей на этом потемневшем лице.

Моя тень.

Он придвигается ближе, и я снова чувствую его голос, который омывает каждую мою клетку, грозя утопить меня.

МИДОНИЯ.

Я бросаюсь к кровати, забираюсь под одеяла и плотно заворачиваюсь в них с головой.

Онздесь. Но этого не может быть; он не настоящий. Он — греза наяву. Фантазия маленькой девочки. Призрак, властвующий над моим внутренним миром. Никогда еще он не был для меня таким четким, таким осязаемым.

Мое сердце отбивает стаккато о ребра, громче ревущей реки. Пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце, я повторяю рефрен: Это не по-настоящему. Он не настоящий.

Но я знаю, что видела. И я знаю эти ощущения.

Моя тень больше не зовет меня. Он меня нашел.

* * *

Я просыпаюсь от звонкого удара колокола. Утренний свет просачивается внутрь, очерчивая мою комнату бледным рельефом. Я сажусь, пропуская пальцы сквозь волосы.

У меня внутри всё обрывается, когда я вспоминаю, где нахожусь и что видела прошлой ночью. Руины, моя тень.

— Космическая усталость, — упрямо бормочу я. Я вспоминаю слова корпоративного врача, того самого, что осматривает сотрудников после любого рабочего инцидента. — Травма.

Я облачаюсь в единственную доступную мне одежду: шерстяное платье, чулки и кожаные туфли. Я на взводе, под ребрами засел ком, который не желает отпускать тот теневой призрак, но я уже чувствую, как настроение улучшается, а тревога отступает с началом нового дня. Я собираюсь свалить с этого булыжника.

Едва ступив за порог, я чувствую лишь холод. Он пробирает сквозь шерстяное платье и окончательно приводит меня в чувство. Я не привыкла к таким утрам. Я привыкла к спертому воздуху моего корабля или плотным, влажным утрам на Новой Земле, пропитанным запахом высокой плотности населения и многовековой промышленности. Но здесь воздух разреженный, невероятно чистый и морозный. Делая вдох, я чувствую этот холод глубоко в носу. А когда выдыхаю, у губ образуется бледное облачко пара.

— Мидония, — раздается уже знакомый голос Ирены. Она подходит от соседней хижины, ее щеки порозовели от утреннего холода, а глаза сияют. — Доброе утро. Вы хорошо спали?

— Ага, отлично. — И что я ей скажу? Что у меня был кошмар наяву? Что тень, которая преследовала меня всю жизнь, может оказаться вполне материальной, настоящей? Что я до смерти хочу вырваться из этого места с их так называемыми поклонениями? Каждый заслуживает места, где можно чувствовать себя в безопасности и исповедовать то, во что искренне веришь, но я не хочу иметь с этим ничего общего.

— Вы останетесь на завтрак?

— Простите, Ирена. Как только заберу свои вещи, я отчаливаю.

— Конечно, — отвечает она, приветливо и мягко.

Некоторое время мы стоим в неловком молчании. Вокруг нас просыпается деревня. Из трапезной доносится смех, а вместе с ним — запах разведенного очага и свежеиспеченного хлеба. Некоторые сестры уже вовсю снуют туда-сюда: одни возвращаются из леса с корзинками, другие направляются в трапезную.

— Так вот, — говорю я наконец. — Моя одежда?

Ирена приподнимает брови.

— Где она?

— С остальной стиркой.

— А стирка... где?

Ирена указывает рукой. Я прослеживаю за ее взглядом и натыкаюсь на сестру в белом, которая тащит от реки бесформенный мокрый мешок, с которого капает вода. Стирка.

— Ирена. — Я стараюсь, чтобы голос звучал ровно, без претензий. — Вы знали, что я остаюсь только на одну ночь.

Она похлопывает меня по руке.

— Они высохнут за пару часов. Их повесят над огнем, и к полудню ваша одежда будет готова.

Я обдумываю вариант смириться с этим. Но память о том теневом присутствии в моей комнате цепляется за меня, как одержимость. Я не могу от этого избавиться. Я не могу избавиться от него.

— Могу я тогда забрать свои ботинки и куртку? — спрашиваю я, с облегчением замечая, что звучу не так тревожно, как чувствую себя на самом деле. — Я не могу торчать здесь весь день, у меня намечается другая работа.

Брови Ирены сходятся на переносице.

— Другая работа?

— Ага. — Это простая ложь. — И я правда не могу позволить себе на нее опоздать. Так могу я получить хотя бы ботинки и куртку?

— Почему же вы не сказали нам раньше? — спрашивает Ирена; извинение написано на всем ее лице. — Знай я, что вы так спешите... — она пожимает плечами, разводя руками, будто уже ничего не может поделать.

Раздражение вскипает в груди.

— Я не сказала вам, потому что только что получила этот заказ. Мне не спалось, и на рассвете я пошла проверить корабль. Получила сообщение от босса. Я должна быть в точке сбора к 12:00.

Она склоняет голову, удерживая мой взгляд так, словно пытается прочитать мои мысли прямо сквозь череп.

— Вы встали на рассвете?

— Да.

— И в это время вы получили сообщение от босса?

— Да.

— Что ж, тогда, — произносит она, — вам лучше поторопиться.

— Мои ботинки, — напоминаю я с растущим нетерпением. — И куртка?

Она печально улыбается.

— В стирке.

— В стир…? Они жекожаные, Ирена. Вы их портите... — Я делаю глубокий вдох. Вдох, выдох. Нет смысла терять самообладание сейчас, когда уже ничего не исправишь. — Ладно. Всё в порядке. — Я круто разворачиваюсь на каблуках, всё еще одетая в свой нелепый белый наряд, и направляюсь к кораблю. Я смогу ругаться на чем свет стоит, когда не буду торчать перед чертовой клиенткой.

Ирена плетется за мной следом. Оказавшись у корабля, я бросаю на нее взгляд, который ясно говорит: Пожалуйста, уйдите и оставьте меня в покое. Она либо не понимает намека, либо игнорирует его. Она всё так же маячит рядом, пока я ввожу код и жду, когда отъедет входной шлюз.

Ничего не происходит.

Я проглатываю ругательство. Снова ввожу код. Ничего не происходит. Я пинаю дверь в надежде, что резкий удар заставит ее сдвинуться с места. Это старая посудина, и иногда ей нужно немного больше любви. Но ничего не происходит.

Я бросаю взгляд на Ирену. Ее брови сдвинуты в притворном беспокойстве. Но глаза всё еще сияют — та пелена готовых пролиться слез, которая делает ее такой мягкой, милой и податливой. Однако сейчас этот блеск кажется мне пустым. Крокодиловы слезы.

— Мне следовало вас предупредить, — говорит Ирена, и ее слова падают, словно монеты на полированное дерево. — С момента нашего приземления наблюдается повышенная солнечная активность. Сезонные бури. Обычное дело в это время года.

Я смотрю на нее во все глаза.

— Солнечные вспышки?

Она кивает.

— Никакая ваша техника не будет работать, пока бури не утихнут. Наше радио тоже не работает. Это может продлиться часы, а может — дни. Нам никак не узнать.

Некоторое время мы стоим молча, изучая друг друга. Пытаясь заглянуть сквозь бреши в стенах.

— И как давно это началось? — слабо спрашиваю я.

Глаза Ирены сияют этими непролитыми слезами, и она наклоняет голову ровно настолько, чтобы поймать свет, чтобы ее взгляд казался светящимся в лучах раннего утра.

— Со вчерашнего заката.

Значит, она знает. Она поймала меня на наглой лжи. Я подумываю дать задний ход. Ох, подождите, я забыла — видимо, я действительно получила сообщение от босса при посадке. Глупая я. Но бежать некуда, так какой смысл? Мой корабль — больше не корабль; пока не пройдут солнечные бури, это просто кирпич. Бесполезный кусок металла.

Ирена улыбается.

— Полагаю, вы всё-таки останетесь на завтрак.

Я улыбаюсь в ответ, лишенная всякой радости.

— Полагаю, что да.