Длинные столы, уставленные скамьями, заполняют трапезную. У дальней стены пылает огромный очаг, поленья потрескивают в оранжевом пламени. Столы почти заняты, и, когда мы с Иреной входим, внутрь тянется последняя дюжина женщин. Воздух здесь теплый и светлый; повсюду, вокруг меня, звучат мягкие голоса, царит атмосфера товарищества. Но ощущается и тяжесть. Давление в груди.

Это из-за высоты, убеждаю я себя. Из-за усталости и голода.

Я сажусь рядом с Иреной. Сестра Кейденс, которая приветствовала нас ранее, сидит среди остальных сестер. Есть ли здесь лидер? Словно по команде, сидящие сестры протягивают руки, сжимая ладони соседок. И тут я вспоминаю, конечно же. Их божество. Скорбь.

Он здесь лидер.

Здесь, на самых задворках космоса, на планете, которая в остальном необитаема, эти женщины могли бы делать все, что им заблагорассудится. Они живут в мире. Они сами заботятся о себе. Они кажутся абсолютно счастливыми. Обжигающее пламя эмоций опаляет мне горло от осознания того, что эти женщины, самодостаточные и умные, все еще хранят верностьбожествумужского пола.

Сестры начинают молиться.

Я сжимаю руку Ирены с чуть большим напряжением, чем стоило бы. С другой стороны женщина с длинными седыми волосами держит мою руку в своей, пока ее голос и голоса остальных сливаются в песнопении.

Я напрягаюсь от этого звука. Я не привыкла к молитвам и не люблю их. Я слышала гимны только в похоронных бюро. Я обращалась к так называемому «Богу» только в моменты глубочайшего отчаяния, когда вселенная, казалось, была готова забыть обо мне и позволить провалиться сквозь трещины в какую-то бездонную пустоту внизу. Но он так и не сделал ничего, чтобы мне помочь.

Я не могу участвовать в молитве. Я не знаю слов. Я позволяю молитве омывать меня, пока ее темп ускоряется. Голоса сестер становятся глубже, громче.

Я оглядываюсь со смутным чувством дискомфорта. Глаза каждой женщины крепко зажмурены, губы движутся в такт, в уголках ртов у некоторых выступила слюна. Эти женщины молоды и стары, хрупки и полны здоровья, некоторые прекрасны, другие не очень, и все они объединены этим единственным действом.

Кажется, что поклонение длится вечность.

Отблески огня пляшут.

Снаружи трапезной тьма заполняет окна. Мне начинает казаться, что здесь тесно, жарко, слишком душно, пока давление в груди не становится невыносимым.

Я не могу дышать.

Я уже готова отпустить руку Ирены, вырваться из этого неразрывного круга и пробраться наружу, чтобы отчаянно глотнуть свежего прохладного воздуха, как вдруг песнопение становится сбивчивым. Неистовым. Слова больше не произносятся в унисон. Некоторые сестры бормочут словно сами себе, опустив подбородки на грудь. Кто-то повышает голос, почти переходя на визг в этой густой духоте. Другие теперь молчат, и по их искаженным лицам текут слезы. Это какофония. Диссонирующая слуховая свалка, тошнотворная в своей суматохе, в том, как эти женщины, кажется, охвачены ею, бьются в конвульсиях, хватаются за лица и животы, рвут на себе волосы.

Я оцепенела, застыв в этаком брезгливом благоговении, внезапно осознав, что понятия не имею, чем занимаются сестры и чего требует от них их божество. Может случиться все что угодно. Я слышала много историй о фанатиках и культах... В любую секунду кто-нибудь из сестер может схватить нож и полоснуть себя по коже, или вонзить его в плоть соседки.

Рот наполняется слюной, и я сглатываю эту вязкую влагу.

Я отпускаю руки сестер и вцепляюсь в скамью до побеления костяшек, заставляя себя встать. Убраться отсюда. Ни одна домашняя еда этого не стоит. Мне слишком жарко, голоса повсюду и вокруг, они сверлят мне уши. Измученные крики, рыдания. Я закрываю глаза, и все, что я слышу, — это боль, страдания... а затем вижу кое-что до боли знакомое, воспоминание, более яркое, чем когда-либо прежде.

Я вижу переломанные тела. Я чувствую запах крови. Кровь на моих ботинках, кровь в моих волосах. Я чувствую, как липкая кровь склеивает пальцы. Кровь, капающая с их разорванных кусков. Кровь, горячая, терпкая, влажная... воспоминание об оборванных голосах.

Они это заслужили. Они это заслужили.

Внезапный и чувственный голос проникает в мой разум. Он гудит внутри меня, поглаживая каждый нерв, поджигая меня изнутри. Этоон. Я знаю это с тошнотворной уверенностью. Моя тень, пылающая жаром умирающей звезды в моей груди.

МИДОНИЯ.

Я резко вдыхаю, когда голос вторгается в меня, и мое собственное имя резонирует в голове. Я никогда раньше не слышала, чтобы он говорил словами. Он всегда звал меня через чувства или через далекую мелодию сна. Это новое ощущение от его голоса, непристойного и скользкого, тянется по моей коже. Нечто невидимое ласкает мою покрытую испариной шею, в то время, как ищущие пальцы скользят вверх под мое платье...

ТЫ ПРИШЛА КО МНЕ.

Желудок сводит спазмом, и я извиваюсь, пытаясь освободиться от голосов сестер, от их шумных причитаний, подавляющих все мои чувства. Но я не могу это остановить. Я в ловушке этого поклонения, этого безумного пыла, не в силах вырваться. Я не могу говорить, не могу двигаться, не могу никак протестовать. По позвоночнику стекает холодный ужас.

Что они собираются делать?

Невидимые кончики пальцев сжимают мои бедра, впиваясь в разгоряченную кожу.

Чтоон собирается делать?

Песнопение резко обрывается.

Как и голос в моей голове: его эхо исчезает, его присутствие рассеивается, словно облака, выжженные солнцем.

Я открываю глаза и прихожу в себя.

Все женщины в комнате сидят совершенно неподвижно, с идеально прямыми спинами. Тишина звенит в ушах. Это не успокаивает и даже не приносит облегчения. Но это лучше, чем их нечеловеческий бред. Это лучше, чем чувствовать себя в ловушке собственного тела, наполовину сведенной с ума этими песнопениями.

Я неохотно поворачиваюсь к Ирене, но ее взгляд прикован к чему-то далекому. К чему-то такому, чего я никак не могу увидеть. К ее божеству? Ее Скорби?

Подобно выдоху, напряжение покидает комнату. Жара спадает. Кажется, даже пламя в очаге становится меньше, и все присутствующие обмякают. У меня такое чувство, будто некое присутствие покинуло это место, и теперь мы здесь одни, мы — смертные. Сестры моргают, переглядываясь друг с другом, с выражениями полного и абсолютного благоговения на лицах. Словно все они узрели видение Рая и теперь знают, что он реален.

Ирена поворачивается ко мне, кладя руку мне на плечо. Она должна понимать, как пугающе звучат сестры во время молитвы, как они выглядят. Это поклонение меньше похоже на церковную службу и больше — на бред одержимых, но я ничего не говорю. Мне нужно сваливать отсюда к чертовой матери после ужина. Действительно ли мне так нужно спать в этой прекрасной мягкой постели? Действительно ли я этогохочу?

— Давайте поедим, — говорит одна из сестер.

— Давайте поедим, — произносит другая, а затем еще одна. Словно мягкая волна, словно первый теплый румянец весны, их голоса возвышаются в своей нежности: — Давайте поедим.

Только сейчас я замечаю, что стол уже накрыт. Здесь есть хлеб, сыр, странное мясо и еще более странные фрукты. Несмотря на остаточную тревогу, мой желудок сводит не от страха, а от голода.

— Давайте поедим, — говорит Ирена, пожимая мое плечо, прежде чем наполнить свою тарелку предложенными угощениями.

Я молчу. Сказать нечего, и я не уверена, что смогла бы заговорить, даже если бы захотела. Все это слишком жутко, слишком нереально, почти как во сне. Уж лучше я набью желудок, а потом обдумаю все это в кабине корабля, который знаю слишком хорошо: каждый его изгиб и угол, лязг, с которым мои ботинки ступают по рифленым металлическим полам, мурлыканье ее двигателя при входе в атмосферу, ее тихий дрейф между звездами. Я знаю ее как подругу, как любовницу, как продолжение моего собственного тела.

Я знаю, как выглядит кровь, пачкающая ее стены. Я знаю, как это выглядит, когда череп разлетается о внутреннюю обшивку, я знаю, как выглядит раздавленный мозг, я знаю, как звучит человек, когда он умирает.

— Попробуйте хлеб, — предлагает Ирена, забирая мою тарелку и обслуживая меня так, словно я ребенок или она моя служанка. Я не возражаю. Думаю, она хочет позаботиться обо мне или помочь мне расслабиться. Может быть, она понимает, что мне не понравилось поклонение. Она накладывает мне хлеб, ломоть какого-то блестящего красного мяса и ломтики белого фрукта, от которого исходит яркий, спелый аромат. Из большого кувшина она наливает что-то горячее и дымящееся, приправленное специями.

— Спасибо, — выдавливаю я. К моему облегчению, голос звучит ровно. Нормально. А не дрожит и не слабеет от ужаса, как я опасалась.

И почему я должна быть в ужасе? Ничего не произошло. Ничегореального. Свидетельницей чего я только что стала, как не восторженной религии в действии? Кто я такая, чтобы оскорбляться, не говоря уже о том, чтобы пугаться подобного?

Возможно, рассуждаю я, любая религия такова. Может, это совсем не похоже на то, что я видела в фильмах или в книгах. Возможно, в этом-то все и дело. Меня просто застали врасплох, вот и все.

Сестры не виноваты, что меня мучают кошмары наяву.

Ирена показывает мне, как собрать лучший кусок: намазать на хлеб мягкий сыр, сверху положить кусок мяса, а если я люблю сочетать соленое со сладким, то поверх этого нужно выложить тонко нарезанные фрукты. Я следую ее инструкциям и поражаюсь, насколько это вкусно. Как свежо и просто.

— Что это за мясо? — спрашиваю я, тянясь за кружкой. Делаю глоток горячей жидкости, и она кажется чистым утешением, согревая меня изнутри.

— Это плоть одомашненного млекопитающего, родом с этой планеты, — отвечает Ирена. — Похоже на козу или овцу, только поменьше. И более выносливое.

— А напиток?

— Вам нравится?

Я киваю. Еда, оживленная беседа за столом, утоленный голод... все это убаюкивает меня, возвращая к нормальному состоянию, почти к покорности.

— Это то вино, которое вы здесь делаете?

— Да.

— Оно вкусное.

Одна из сестер наклоняется через стол, ловя мой взгляд. Она из тех, кто помоложе, может, даже моложе меня. Ее кожа почти такая же темная, как дерево стола. Капюшон натянут на волосы. Она улыбается. — Как вам наша планета, Мидония?

— Она очень... — Холодная? Примитивная? Отталкивающая? — Очаровательна. Никогда не видела такой колонии. Никаких технологий, никакого оборудованного аэродрома. У вас тут вообще есть спутниковое радио?

Она качает головой, всё так же улыбаясь.

— Нет. То есть, да, но... мы им не пользуемся.

— Радио предназначено для меня, — говорит сестра Кейденс, сидящая неподалеку. — На случай крайней необходимости.

— И что считается крайней необходимостью? — спрашиваю я, немного ошарашенная таким ответом. — Болезнь или травма?

— Ни то, ни другое не подходит.

Я отставляю кружку.

— Вы не зовете на помощь в случае вспышки болезни? У вас хоть какие-то медикаменты есть?

— Здесь мы не страдаем от болезней.

Очередной укол тревоги пробегает по моему телу.

— Но должны же, — упорствую я. — Конечно, вас тут немного, но если вы подхватите даже обычный грипп, без вмешательства он может...

— Мы не страдаем от болезней, — вмешивается Ирена, вторя Кейденс. — Наш Скорбь хранит наше здоровье.

Этот гребаный Скорбь.

— Ну, а как насчет травм? — не унимаюсь я, иррационально расстраиваясь. Не может быть, чтобы они здесь никогда не болели. — Ландшафт кажется невероятно опасным. Леса не выглядят проходимыми. Что, если кто-то упадет в реку? Заблудится в горах? Сломает ногу на неровной местности?

— Такого не случится, — произносит Кейденс.

На мгновение я приоткрываю рот.

— Но... если всё же.

Улыбка Кейденс теплеет.

— Если бы и случилось, а этого не произойдет, то мы бы разобрались с этим сами. Радио можно использовать только в самых чрезвычайных обстоятельствах.

— И сломанная нога в этой примитивной обстановке не считается...

Рука Ирены, невидимая под столом, сжимает мое колено, прерывая меня.

В то же время Кейденс говорит:

— Нет. Не считается. То, что вы сочли бы чрезвычайной ситуацией, сильно отличается от того, что считаем ею мы. Мы сыты, здоровы, счастливы и окружены заботой. Наш бог следит за этим.

После ужина Ирена провожает меня обратно в мою маленькую хижину.

Вино было терпким, ужин простым, но сытным. Желание сбежать улетучилось. Безумие поклонения теперь кажется глупостью, больше похожей на плохой трип, чем на что-либо иное. Я всё время делаю худшие выводы со времен... ну, с недавних пор. А теперь, когда мой живот полон еды и вина, самой привлекательной идеей для меня становится свернуться калачиком в этой набитой соломой постели и спать до восхода солнца. Спать ночью, вставать с солнцем — привилегия, которая нечасто выпадает пилотам транспортников. Мы существуем во тьме и искусственном свете, а наши крошечные электрические жизни дрейфуют в вакууме.

Я поворачиваюсь к Ирене, когда мы подходим к моей хижине; наши облаченные в белое тела освещаются светом фонаря, висящего над дверью. Я давно хотела задать ей этот вопрос, и, наконец, этот зуд становится невыносимым.

— Как, не используя радио, вы находите новых верующих, которые присоединяются к вам здесь? Планета не рекламируется ни в каких бюллетенях колоний. На моей карте галактики она значится как «Вероятно, необитаема» с «Опасными природными условиями».

— Когда мы путешествуем за пределами планеты, — отвечает Ирена, — как это только что делала я, мы, сестры, иногда встречаем заблудшую душу, которой нужен дом. В мире много потерянных женщин, Мидония. Многих из тех, кто был ранен и кто находит здесь столь необходимую передышку. Многих, кто всю жизнь искал что-то, кого-то вродеНего.

— Скорбь, вы имеете в виду.

Она повторяет его имя правильно. Я до сих пор не могу его произнести.

— Но как вы останавливаете нежеланных людей от прибытия сюда? — упорствую я. Что-то в этом месте кажется неправильным, как расшатавшийся зуб.

Ирена улыбается, и в ее глазах читается недосказанность.

— Скорбь следит за тем, чтобы мы были здесь в безопасности.

— Это не совсем ответ. — Я хочу, чтобы мой тон прозвучал легко, но слова выходят слишком резкими.

— У него свои методы, — произносит Ирена, все еще улыбаясь. — Он приносит всем нам покой, откуда бы мы ни пришли. Кем бы мы ни были в прошлом. Здесь мы перерождаемся заново. Каждая из нас, окруженная равной заботой. Нетрудно найти тех, кто пришел бы сюда поклоняться ему. И ему нетрудно защитить нас от внешнего мира.

— Понимаю. — Мне не хочется признавать, что обещание жизни на планете, где якобы нет ни болезней, ни травм, и впрямь звучит весьма заманчиво.

Ирена собирается уйти, оставив меня здесь, одну в моей хижине.

— Ирена, подождите.

Она оборачивается.

— Если не болезни и не травмы, то что может заставить Кейденс воспользоваться радио?

Ирена долго смотрит на меня в молчании. Я решаю, что она не ответит на мой вопрос, и уже собираюсь развернуться и открыть дверь хижины, когда она произносит:

— Молитесь, чтобы не узнать этого.