Моя «комната» на самом деле — это целый двухкомнатный домик, примыкающий к колокольне. Материнским жестом Ирена взбивает мою подушку и соломенный матрас — простые, домотканые, но бесконечно более удобные, чем всё, что есть у меня на корабле. И, как и было обещано, у одной из стен обнаруживается небольшой каменный камин, в котором уже уютно потрескивает огонь. Я неловко переминаюсь с ноги на ногу. Я ничего с собой не взяла, кроме той одежды, что на мне.

В другой комнате домика стоит большая ванна и почти ничего больше. Но это больше, чем я смела надеяться. Целый дом в моем распоряжении на одну ночь? Дом такого размера на Новой Земле обошелся бы в три раза дороже моей студии. В густонаселенных частях системы мы жертвуем личным пространством ради удобства. В мою студию еле влезает самое необходимое, и мне приходится делить ванную со всеми соседями по этажу, но зато там всегда есть горячая вода. Быстрый вай-фай. Удобный транспорт. Тысяча разных кухонь мира, и все это в нескольких минутах ходьбы от моего небоскреба.

Но весь этот простор здесь, на этой отдаленной планете, после долгого путешествия, в ледяной космической тьме, кажется невыразимой роскошью.

— Сначала искупайтесь, — наставляет Ирена, замявшись у двери. — Я зайду за вами перед ужином.

И я остаюсь одна.

Здесь тактихо. Я сажусь на край матраса, затем падаю на спину со стоном, наслаждаясь его шуршащей мягкостью. По сравнению с раскладной походной койкой на моем корабле — это сущее блаженство. Вдалеке ревет река, сбегая по крутым порогам, уносящим ее в долину внизу. Здесь, у скалы, где воздух разрежен и чист, река бурлит и пенится на неровных камнях. Растительность вокруг, должно быть, влажная от росы, а когда придет зима… Когда придет зима, меня здесь уже давно не будет. И все же интересно, бывает ли здесь достаточно холодно, чтобы река замерзла, или же она ревет вот так, словно свирепый зверь, круглый год.

Я резко сажусь. Если пролежу слишком долго, то усну и вообще пропущу ужин. Зевая, убаюканная теплом огня и ревом реки, я скидываю ботинки. Внезапно я чувствую отчаянное желание избавиться от грязной одежды и начинаю лихорадочно ее стягивать. Моя кожаная куртка следующей падает на пол, за ней — дорожные штаны, а затем толстый свитер с высоким горлом. После этого я стягиваю утепленную нательную рубашку. С готовностью сбрасываю нижнее белье, бросая его на деревянный пол вместе с остальными вещами.

Босые ноги протестуют, когда я спешу в другую комнату, и кожа покрывается мурашками. Я не против. Через считанные секунды я окажусь в горячей ванне. Для моего замерзшего тела это будет еще приятнее. Комнатка маленькая, ненамного больше самой ванны. Сама же ванна глубокая, круглая, сделанная из темного дерева. От горячей воды поднимается пар; кто-то, должно быть, наполнил ее прямо перед нашим приземлением. В воздухе витает аромат трав, что-то терпкое и сладкое, незнакомое.

Я забираюсь в ванну. Сначала я судорожно вдыхаю сквозь зубы из-за укуса горячей воды, обжигающей окоченевшие пальцы ног. Но вскоре боль сменяется удовольствием, тепло проникает в самые кости, пока я откидываюсь на край ванны. Глубоко вдыхаю и понимаю, что вода, скорее всего, настояна на этой странной траве. Она щекочет носовые пазухи, заставляя меня чихнуть. Но мои мышцы расслабляются в ней.

Я нахожу мыло и губку и оттираю тело дочиста. Погружаюсь под воду с головой. Мыло — не идеальное средство для мытья волос, но сойдет и так. К тому моменту, как я заканчиваю, вода в ванне становится чуть теплой, а живот сводит от голода.

На скамейке у дальней стены дожидается полотенце. Я спешу завернуться в него, тщательно вытирая кожу. Сооружаю из полотенца тюрбан на голове и возвращаюсь в спальню, чтобы одеться. Жаль, что я не взяла с собой сменную одежду; придется захватить чистую с корабля после ужина. Я просто…

Но эта мысль обрывается, когда я открываю дверь в спальню. Моя одежда исчезла. На секунду мой мозг закорачивает. Я положила ее в другое место? Ее кто-тоукрал? Затем я замечаю сложенную стопку одежды на кровати: всё белое. Кто-то приходил сюда, пока я мылась, забрал мои грязные вещи и оставил чистые.

Тревога ползет по позвоночнику от мысли, что кто-то из сестер был здесь незамеченным и неслышным, пока я была так уязвима.

Это любезность, — напоминаю я себе. — Чистая одежда, как ты и хотела.

Я разворачиваю верхнюю вещь и поднимаю ее. Это белое платье в пол с длинными рукавами и высоким воротником, с рядом отполированных деревянных пуговиц от пупка до шеи. Грубой вязки, но плотное, и немного колется. На ощупь похоже на шерсть, но это невозможно. Шерсть невероятно дорогая, как и любой несинтетический текстиль. Я раскладываю платье на кровати. Следующая вещь — что-то вроде нижнего платья-сорочки, похожее по форме на платье с пуговицами, но более тонкое и мягкое, с глубоким вырезом. Под ним пара уродливых панталон — такое носила бы моя бабушка. Нахмурившись, я оглядываюсь в поисках ботинок, но и они пропали. На их месте, в изножье кровати, стоит пара простых кожаных туфель.

Эта одежда отнюдь не в моем стиле, но, по крайней мере, она чистая. Нехотя натягиваю ее, старательно застегивая все пуговицы. К своему удовольствию обнаруживаю пару длинных носков, свернутых и засунутых в одну из туфель. Как и верхнее платье, они толстые и шерстяные.

Полностью одевшись, я неловко стою посреди комнаты, гадая, что делать дальше. В этом наряде я чувствую себя странно и не похожей на саму себя. Он слишком напоминает одеяния, которые носят сестры. Но по крайней мере мне тепло.

Один раз звонит колокол.

Этот одиночный удар резонирует в моем черепе с животной силой — такой гулкий, что, кажется, вибрируют сами кости. Странность колокольного звона, зуд от шерстяной одежды, тяжесть век — все это сливается воедино, ввергая меня в тошнотворное изнеможение. Это ощущение — до боли знакомый приступ упадка сил, который настигает меня ночами, когда я не могу уснуть, когда каждая радостная мысль в голове рассеивается в легкую дымку и улетучивается, оставляя дверь открытой для вторжения тьмы. Безысходность. Запах смерти. Воспоминания о том дне, крутящиеся в голове на повторе.

Желудок обрывается вниз, и я закрываю глаза.

Всё в порядке. Это не по-настоящему. Ты в безопасности.

Но во тьме моего разума он уже здесь, чтобы поприветствовать меня. Глаза, глаза — яркие на фоне черноты. Присутствие за спиной. Запах чего-то терпкого и металлического, яркий, обволакивающий мой рот, мой язык…

Я оступаюсь, ища куда бы присесть, так как колени грозят подогнуться.

Резкий стук в дверь.

Мои глаза распахиваются, и видения исчезают. Тошнота в животе остается.

Сделав долгий, придающий сил вдох, я иду открывать. За дверью стоит Ирена. Она улыбается, видя меня.

— Рада, что платье подошло.

Мои щеки горят. Не уверена, злюсь я, смущена или что-то еще.

— Спасибо за чистую одежду, хотя мне бы хотелось, чтобы вы предупредили, что заберете мою. Это был звонок к ужину?

Ирена мягко смеется.

— Он самый. А что касается внешнего вида, здесь у нас строгие правила.

Мы направляемся к зданию, которое, должно быть, является трапезной. Она находится на самом краю площади, недалеко от моего корабля. Вдоль карниза висят фонари, высвечивая силуэт здания на фоне бархатной ночи. Это безусловно самое большое строение, достаточно просторное, чтобы с комфортом вместить всех. Сестры в белом стекаются к нему, неся факелы и тихо переговариваясь по двое-трое. Свет от огня пляшет на их лицах. Они кажутся миролюбивыми, приветливыми, беззаботными.

Но даже при этом тьма в моей голове грозит вернуться. Я толком не спала уже несколько недель, а все здесь настолько глубоко чуждое. Внутри все остается встревоженным, лишенным точки опоры. Я чувствую себя как во сне: все детали размыты и неправильны, и я не совсем уверена, стоит ли мне пугаться. Не совсем уверена, это обычная травма поднимает голову или что-то новое.

— Как вы себя чувствуете? — голос Ирены тих, только для меня. Интересно, чувствует ли она мой дискомфорт.

— Я… — но я не знаю, как ответить. Сказать правду? — Немного не по себе, если честно. Уверена, еда поможет. И хороший ночной сон.

— Тогда я рада, что вы решили остаться.

Я издаю неопределенный звук.

— Разве вы не рады, что решили остаться?

— Да. Наверное.

Ирена берет меня за руку, словно думает, что я побреду в ночь и заблужусь в лесу, или потеряю равновесие и рухну в ледяную реку. Так мы в молчании идем к трапезной, и, когда проходим мимо моего корабля, я борюсь с настойчивым желанием метнуться внутрь, завести двигатели и убраться от этой планеты как можно дальше.

К тому моменту, как мы оказываемся внутри, залитые внезапным светом очага и теплом, это желание ускользает и забывается.