На другом конце линии раздается треск, сигнализирующий о соединении.

— Мидония. — Голос моего босса звучит лениво и протяжно, но в нем сквозит легкая нотка нетерпения.

— Мы подлетаем к точке высадки. Координаты для посадки прежние?

— Все верно.

Я медлю, прежде чем произнести следующее.

— Есть уже что-нибудь на примете?

— Я же сказал, что дам знать, когда что-нибудь появится.

— Точно. — Мне следовало бы завершить вызов. Больше говорить не о чем. Но… — Я возьмусь за любую работу поблизости. Я бы хотела остаться на окраинах. Тут неподалеку есть торговая застава, уверена, там найдутся клиенты.

Я прямо-таки чувствую, как он обдумывает свои слова, прежде чем ответить.

— Ты и так ходишь по тонкому льду.

— Я не прошу об особом отношении.

— Черта с два. Я подкинул тебе одну дерьмовую работенку, и теперь ты думаешь, что отмотала свой срок?

— А разве нет?

— Нет. Мне плевать, насколько сильно ты, по твоему мнению, раскаиваешься. За то дерьмо, что ты устроила, тебя могли упечь за решетку. Тебя арестовали?

Горло сдавливает спазм.

— Нет.

— Нет. Потому что я рискнул ради тебя своей шкурой. А теперь ты требуешь, чтобы я подбирал заказы по твоему вкусу? Не играй со мной в эти игры. Эта работенка — лишь начало твоего так называемого искупления. Ты будешь брать ту работу, которую я даю, а иначе держи рот на замке.

Я застегиваю куртку до самого верха, и воротник-стойка упирается мне в подбородок, словно я сжимаюсь в комок, прячась от оставшихся осколков стыда, что всё еще пытаются вонзиться в меня.

— Ладно.

— Что-что?

— Я сказала: ладно.

— Не дерзи мне. Ты умнее этого.

Я готовлюсь выпалить в ответ еще какую-нибудь слабую колкость, но звонок прерывается прежде, чем я успеваю это сделать. И я остаюсь сидеть, окутанная осадком собственных ошибок.

Я вбиваю посадочные координаты непослушными от холода пальцами. Я могла бы прибавить температуру в кабине, но я не в духе, а когда я не в духе, на меня находит упрямство. Страдания ради страданий кажутся каким-то извращенным способом контроля над обстоятельствами. Я упиваюсь напряжением в мышцах, дискомфортом в почти онемевших пальцах ног и жду, когда запустится автоматическая последовательность посадки.

Пока мы снижаемся, из пассажирского отсека доносится навязчивое песнопение. Голос Ирены низкий и мелодичный. Я бросаю взгляд на экран с камеры пассажирского отсека и вижу, что она пристегнута, ее глаза закрыты, а горло пульсирует в такт песне. Она никогда не делала этого раньше, никогда не пела на корабле. Этот звук странно действует на меня. От него по коже бегут мурашки. Из-за него мне хочется встать и пойти к ней. Но я остаюсь на месте, надежно пристегнутая к своему креслу.

Я нажимаю кнопку внутренней связи.

— Сестра Ирена, посадка через семь минут. Впереди зона турбулентности, так что проверьте ремни безопасности. Не хочу соскребать ваши мозги со стены, мне за это мало платят. — По идее, это должно было прозвучать как шутка, но я жалею о ней в ту же секунду, как произношу. Она лишь поднимает со дна воспоминания, которые я предпочла бы забыть.

Ирена не прекращает петь.

Я ежусь и снова нажимаю кнопку связи.

— Слышите?

Но она только поет и поет, откинув голову назад, всё так же с закрытыми глазами. Она вообще меня слышит? Или же погрузилась в такие глубины поклонения, которые доступны лишь истинно верующим или настоящим безумцам? Я обреченно вздыхаю, уповая на то, что с ее ремнями все в порядке. Она умная женщина, а я хороший пилот.

Звук ее голоса медленно нарастает, становясь невероятно громким, резонируя по кораблю, словно темная вуаль, пока не ложится на мое тело, и я вдыхаю его, как дым. Он льнет ко мне, тонкий, как паутина, но настойчивый. Я сжимаюсь в кресле и позволяю ему окутать меня. Я хочу, чтобы эта мелодия утешила меня, пока корабль снижается, пока его корпус, которому уже несколько десятилетий, пересекает границу атмосферы во вспышке света и звука — трясущаяся металлическая коробка между мной и космосом.

И в момент невесомости, после того как мы прорываемся на сторону жизни, из бесконечной тьмы в колыбель невозможного — к зелени, синей воде, тяжелым вздохам и дождю, стекающему с темных листьев, — песня Ирены достигает крещендо. Атональная, до боли прекрасная, она заставляет мое сердце биться в неистовстве. Я опускаю звездный экран и смотрю на планету внизу. Я представляю, что песня описывает то, что я вижу, пока корабль планирует вниз к угольно-черной горной цепи, словно Ирена отмечает наше продвижение этой запредельной мелодией.

Я совершила сотни подобных посадок. Но никогда в процессе я не была так взволнована. Или так встревожена. Ирене удалось взять нечто обыденное и вылепить это умелыми руками, согревая глину и придавая ей форму первозданной красоты; непостижимого ужаса.

Потому что эта мелодия въедается в мои сухожилия. Она проникает в сердце и, кажется, хочет поселиться там. Более того, она окрашивает мое подсознание в его цвета. На краткое мгновение мне кажется, что он здесь, со мной в кабине, обнимает меня, его бесконечные руки покрывают всё мое тело. Я почти хочу сдаться. Я чувствую себя оторванной от реальности, неподконтрольной. Я чувствую себя дикой. Я чувствую себяживой.

Затем корабль вздрагивает, и я резко прихожу в себя. Голос Ирены затихает по мере нашего приближения к месту посадки. Я понимаю, что слова, которые она поет, звучат на языке, которого я никогда раньше не слышала — гортанном и странном. Интересно, поют ли колонисты на неведомых языках, словно евангелисты древней Земли? Бессмысленные фразы, призванные стать посланиями от самого Бога.

Я подозреваю, что Ирена поет своей Скорби, прося о благополучной посадке. Будь я религиозной, я бы пела именно об этом, туго затянув ремень безопасности, надежно фиксирующий меня на месте, с толстыми лямками на груди, устроив ноги в стременах, пока мир стремительно мчится мне навстречу.