Он не причиняет мне вреда. Он никогда ко мне не прикасался. Он лишь зовет меня.

Я рисую его одинаково с самого детства: пустота, тень на тени, надвигающаяся тьма с парой светящихся глаз. Таким я вижу его и сейчас — это существо, блуждающее по мрачным задворкам моих грез. Он меня не пугает. На самом деле, он меня манит, это безымянное создание.

Мой блокнот лежит открытым на приборной панели. Я не часто рисую на работе, но иногда вижу его, когда совсем этого не жду. И каждый раз я его рисую. В этот раз карандаш мечется почти неистово, мои движения слишком медленны, чтобы поспеть за мыслями. Он был таким отчетливым, когда я заметила его краем глаза; пугающим в своем внезапном появлении на периферии зрения, со сверкающими кроваво-оранжевыми глазами.

Я должна нарисовать его прямо сейчас. Иначе воспоминание растает, как сон, и я начну верить, что вообще никогда его не видела.

— Мидония?

Сердце подпрыгивает к самому горлу, и я с хлопком захлопываю блокнот. С шумом выдохнув через нос, я отворачиваюсь от пульта управления кораблем, и кресло натужно скрипит.

— Сестра Ирена. Чем могу помочь?

Сестра Ирена смотрит на меня с полным надежды блеском в глазах.

— Не хотела вас напугать. Но я правда думаю, что вам очень понравится на моей планете. Если вы решите остаться.

Я скрещиваю руки на груди, и кожа моей слишком большой куртки скрипит. В чем Ирене не откажешь, так это в чертовом упрямстве.

— Полагаю, мы никогда этого не узнаем.

Мы не в первый раз обмениваемся этими репликами. Она уже не впервые пытается впарить мне эту идиллическую колонию, словно это какая-то сетевая пирамида. Я начинаю гадать, не репетировала ли она это выражение лица: мягко приподнятые брови, едва заметно дрожащие губы, пелена непролитых слез во взгляде. Ее бледные руки сложены перед собой — возможно, в безмолвной молитве, а может, ей просто так удобнее: переплетенные пальцы как имитация поклонения.

— Выдолжны остаться, — мягко настаивает она. Пульсирующие огни приборной панели окрашивают ее лицо вспышками желтого, затем оранжевого, затем белого. В ее глазах свет отражается крошечными ореолами, похожими на пару крохотных ярких галактик. — Другого такого места нет. Покой, который вы там обретете. Передышка. Это нечто запредельное.

— Мне нужно как-то зарабатывать на жизнь, — возражаю я, пока образ моей тени с пылающими глазами уже тает. Становится туманным, похожим на сон. — Если бы я брала отпуск на каждой точке высадки, мой босс убил бы меня, и я бы осталась без работы.

— Мидония.

— Ирена.

— Вы заслуживаете отдыха. Мы с сестрами можем вам его дать. И даже больше. Вы станете почетной гостьей, вам позволят трапезничать с нами. Немногие посетители удостаиваются такой чести. И… — ее губы дрожат. — Я так к вам привязалась за эти несколько дней.

— Я к вам тоже привязалась.

И это отчасти правда, хотя я сомневаюсь: не выходит ли привязанность Ирены за рамки нормального. Ее внимание кажется почти слишком интимным, а слова — приглушенными и хрупкими, как крылья бабочки; словно каждое слово — это тайна, поведанная с безграничным доверием.

Это выбивает меня из колеи.

Но даже при всем этом Ирена — не самый странный пассажир в моей практике. И несмотря на мой скептицизм по поводу ее выбора столь отдаленного места для жизни, у меня нет причин относиться к ней с неприязнью. Она заплатила авансом универсальными кредитами. Она вежлива и добра, задает вопросы обо мне и, кажется, искренне интересуется ответами. Что еще важнее, она принадлежит к наименее опасной демографической группе пассажиров: женщина средних лет. Но ее частые молитвы заставляют меня напрягаться, к тому же у нее есть привычка возникать из ниоткуда и пугать меня, даже на моем маленьком корабле.

— Вы когда-нибудь бывали там, где чистый воздух? — Ирена подходит ближе.

Я ловлю себя на том, что откидываюсь назад, прижимаясь к приборной панели так, что она впивается мне в поясницу.

— Ну да. Я с Новой Земли, разве не помните? — я говорю это с гордостью, несмотря на то, что это одна из самых дешевых и перенаселенных планет в колониях. По крайней мере, я не живу на какой-нибудь тесной космической станции, дыша переработанным воздухом.

Ирена издает тихий неодобрительный звук.

— Значит, не бывали. Вы никогда не пробовали на вкус такой воздух, каким дышали наши предки, — прохладный и чистый. Свободный от химических загрязнений. С таким синим небом, что этот цвет можно разглядеть до самого горизонта, где когда-то леталиптицы.

— Я видела птиц.

Она качает головой.

— Завезенные существа, выведенные для выживания в суровых биосредах. Это нептицы. — Тут она произносит имя своего божества, которое я никогда не видела в письменном виде, абсолютно для меня непонятное и на слух отдаленно напоминающее слово «скорбь». — Скорбь не касался птиц, которых вы видели. Он не наполнил их своей жизнью, своей любовью.

Ирена всегда находит способ свести любую тему к этой своей Скорби. Я подавляю вздох. Полагаю, глупо пытаться добиться от нее нормальной беседы. Она безгранично предана своей религии.

Насколько я поняла, эта конкретная религия не пользуется популярностью. В колонии Ирены, куда мы сейчас направляемся, проживает сорок три души. Ирена совершенно не стеснялась рассказывать мне о своем изолированном поселении — своеобразном центре, как я полагаю, куда другие почитатели Скорби отправляются на постоянное место жительства. По ее словам, единственная причина, по которой Ирена вообще могла бы покинуть его, — это визит к семье. Именно этим она и занималась, когда я взяла ее на борт.

Мне кажется непостижимым, что на окраинах этой отдаленной системы может существовать столь утопическая община, живущая в относительной безопасности; наверняка, там должны быть торговцы, другие колонисты, ищущие пристанища, а когти промышленности и капитализма должны скрести их земли. Когда Ирена впервые описала мне колонию, она прозвучала слишком хорошо, чтобы быть правдой. Тихо, одни женщины, никаких машин, никакой преступности, только… фермерство и рукоделие, по всей видимости. Как может существовать такое мирное место, нетронутое гнилью вселенной? Я спрашивала об этом несколько раз. Ирена настаивает, что их Скорбь хранит их в безопасности. Что, конечно же, полная чушь. Богов не существует; их никогда не было.

С приборной панели раздается звонкий сигнал.

— Прошу прощения.

Я отворачиваюсь от Ирены и проверяю дисплей. Как я и думала. Мы приближаемся к пункту назначения.

— Долго еще? — она вытягивает шею, заглядывая мне через плечо.

— Нет. Вам лучше начать готовиться к посадке.

Ирена удаляется в сторону пассажирского отсека.

Напряжение отпускает мои плечи и шею. Я рада, что путешествие скоро закончится. Мы теснились на этом корабле несколько дней. И я не знаю, что не так с Иреной, но от нее у меня мурашки бегут по затылку. Она достаточно милая и добрая, но рядом с ней чувствуешь себя так, будто стоишь на морозе, пока все мышцы не сведет судорога и они не начнут ныть; когда знаешь, что холод не покинет твои кости еще много часов.

Я изучаю дисплей.

То, что я там вижу, доходит до меня не сразу. Вместо сетки, указывающей мое местоположение в заданных координатах, я вижу планету. Она черная, словно пустота, и стремительно движется на меня.

Я хочу отвести взгляд. Хочу отодвинуться от панели. Но не могу. Каким-то образом эта планета вызывает то же благоговение, ту же жажду, что и существо на моих рисунках. Планета несется на меня, и мысли улетучиваются.

Мои руки, распластанные по холодному металлу, кажутся прибитыми к месту; тело застыло. Когда черная сфера вот-вот должна полностью заполнить дисплей, она останавливает свое приближение. Невероятным образом из экрана пульта тянется огромная теневая рука — нет, не рука, а когти, изгибающиеся на чудовищных пальцах, скрежещущие по кнопкам моей приборной панели, оставляя за собой кроваво-красные борозды.

Я моргаю.

Передо мной светится сетка, мигающий круг указывает местоположение моего корабля. Никакой планеты, никакой когтистой руки, вылезающей из экрана.

Сердце сковывает холод.

Разум заполняет воспоминание: лязг металла. Желчь в горле. Кровь, пачкающая кабину пилота. Кровь, пачкающая меня.

Нет. Это не по-настоящему. Это никогда не бывает по-настоящему.

Я медленно выдыхаю. Сейчас я в безопасности, напоминаю я себе. Воспоминание — это просто воспоминание, неважно, насколько реальным оно ощущается. Это то, чему я научилась со времени того инцидента; мне просто нужно продышать эти флешбэки, когда они застают меня врасплох, когда застревают в горле в ожидании, что задушат меня. Я повторяю один и тот же рефрен, надеясь, что однажды он закрепится насовсем: это не по-настоящему. Этого не происходит.

Воспоминание отступает, но дыхание остается сбивчивым.

Может быть, мне и правда нужен перерыв.

И возможно, я бы его взяла, если бы мой босс и впрямь меня не убил. Есть причина, по которой я согласилась на эту неудобную работу, и это не благотворительность. И даже не деньги, хотя они хорошие. В обычной ситуации я бы отклонила запрос; такие многодневные рейсы — для более стойких типов, для тех, кто не против так долго сидеть взаперти в крошечном транспорте с группой незнакомцев. Я взялась за эту работу, потому что настоял мой босс. Он сказал, что это меньшее, что я могу сделать после… ну да. Он знал, что я не в том положении, чтобы отказываться. Мне безапелляционно заявили, что если я не возьмусь за этот заказ, то останусь без работы вообще.

Но в глубине души я, в какой-то мере, благодарна за возможность выбраться из самой густонаселенной части системы. Там все переполнено людьми. Воздух дома начал казаться горьким и спертым. На самом деле, я остаюсь на Новой Земле только потому, что больше некуда идти, а во внешних системах не хватает рабочих мест. Но теперь, наконец, у меня есть веский повод уехать на время, позволить себе вздохнуть свободно. Оставить все это позади и надеяться, что случившееся больше никогда не вернется, чтобы преследовать меня.