Крик, что вырывается из меня, дерет горло, словно наждачная бумага — болезненный, надрывный, но подпитанный яростью. Это рев. Это объявление войны. Что бы они ни собирались со мной сделать, что бы это ни был за извращенный ритуал, я не сдамся им так легко.

Яотказываюсь сдаваться.

Я бросаюсь к двери.

Мой внезапный рывок застает сестер врасплох, на мгновение повергая их в шок. Я расталкиваю толпу локтями, пробивая себе путь сквозь то, что кажется океаном сестер, пока не врезаюсь в дверь.

Хватаюсь за ручку, но ладони скользят от пота. Зрение застилают слезы и горячие капли с моих всё еще мокрых волос.

— Пожалуйста, — умоляю я, цепляясь за ручку даже тогда, когда они оттаскивают меня назад. — Пожалуйста, не надо. Отпустите меня.

Но теперь они держат меня крепко. Они отрывают меня от пола, несут к огню; их руки горячие, моя кожа пропитана густым от страха потом. Я слабо сопротивляюсь, но быстро понимаю, что в этом нет смысла. Куда мне идти?

Притащив меня к краю костра, они силой ставят меня на колени. Деревянный пол впивается в голую плоть. Пот струится по моему обнаженному телу. Мне стыдно, я в ужасе, меня тошнит. Я чувствую едкий смрад собственного страха.

Сидя там в пугающем ожидании, не зная, но в то же время будучи абсолютно уверенной в том, что должно произойти — что я умру здесь, или меня будут пытать, или как-то еще погубят, — я смиряюсь с тем, что заслужила это. Мир восстанавливает равновесие, когда совершается зло.

Погибли двое мужчин. Я была в этом виновата. И я осталась на свободе.

Когда я просыпаюсь по ночам и думаю о них, я знаю, что заслужила именно это.

Когда сестры молились прошлой ночью, когда их песнопения потеряли всякий смысл и заразили меня, словно болезнь, я видела тех мужчин. Я видела их лица, расколотые надвое. Я чувствовала запах их мозгов, разбрызганных по моей коже. Я чувствовала металлический ожог их всё еще теплой крови.

Я стою на коленях перед этим огнем, и я получаю по заслугам. Песнопение сестер заполняет мою голову, и я получаю по заслугам. Весь тот страх, что скребся в груди, осознание того, что кто-то наблюдает за мной, идет за мной, — всё это было ради этого. Мне суждено быть здесь.

Песнопение нарастает.

Сестры окружают меня.

Бежать некуда. Я больше не хочу бежать.

Песнопение сливается воедино, становится вязким, непостижимым. Слова темнеют и трескаются, перестраиваясь и обретая новую форму. Воздух вокруг меня густеет от слов сестер, от силы их песнопения. Звук отдается резонирующим эхом на моей коже, внутри моего черепа. Эти странные слова, кажется, переписывают саму ткань моего тела, воздуха, пламени.

Пламя повсюду.

Слезы, пот, дождевая вода стекают по моему лицу и обнаженному телу. От меня исходит пар. Сестры теперь тоже стоят на коленях, раскачиваясь вместе со мной. Их глаза закрыты, рты всё еще двигаются, тела понукаются какой-то дикой страстью. Жар в комнате нарастает, тяжесть воздуха, ужас в моем сердце. Их голоса тоже становятся громче. Приближается крещендо; кульминация.

Огонь разверзается.

Языки пламени расступаются, обнажая портал из мерцающей черноты. Затем — глаза. Глаза, багрово-красные, прожигают тьму между языками пламени. Тень возникает, словно из самого Ада, сгущаясь передо мной, формируя пальцы и кисти, руки, плечи... лицо.

Он выходит из огня. Он лениво выползает из него, шагает сквозь него, одновременно текучий и плотный — кипящее выделение черной дымной тени, и всё это время эти глаза мерцают, как пламя преисподней.

Он видит меня.

Он движется ко мне.

Он окружает меня.

Песнопение сестер громкое. Пульсирующее. Оглушительное. Они раскачиваются взад-вперед. Слезы пачкают их экстатические лица. Они вцепляются в волосы, дергают их. Они рвут на себе одежду. Они брызжут слюной, плачут, требуют и упрашивают.

Сделай это, казалось, говорят их неразборчивые слова. Сделай это. Раскройся. Впусти его. Сделай это.

Они говорят на языке, которого я не знаю, но всё равно понимаю смысл. Они позвали меня сюда ради чего-то. Они позвали его сюда ради того же.

Их бог. Моя тень. Скорбь.

Его голос окутывает меня, как дым, как удушающий жар костра. Он говорит внутри моего разума, на моей коже — низкий рокот, предназначенный только для меня.

И СНОВА ЗДРАВСТВУЙ.

Этот голос. Он скользит по моему позвоночнику, цепляя нежную плоть живота. Он вдавливает пальцы глубоко в мясо моих бедер. Он раздвигает мне ноги там, где я стою на коленях.

Его обжигающее присутствие поглощает меня. Комната вокруг меня темнеет, пока он не становится всем, что я вижу, чувствую и знаю, пока его тени не заливают мир чернотой, но даже тогда я вижу его глаза. Я вижу плоскости его лица, освещенные пламенем. Его нежные, горящие пальцы обхватывают мою челюсть.

— Мидония.

Наконец я чувствую на себе его тяжесть. Тело из плоти и костей, но также из тени, ласкает меня, прикасается ко мне повсюду. Он склоняется надо мной, оттягивая мои волосы назад, обнажая шею. Он целует меня туда, словно ставя клеймо, мучительно в своей свирепости. Он — тень и пламя, облизывающее мои бедра, мои груди, каждый чувствительный изгиб моего тела.

Наслаждение настолько ужасающее, настолько пугающее, настолько идеальное, что оно могло исходить только от бога.

Я чувствую, что плачу. Соленые слезы обжигают щеки. Остатки страха, бурлящие внутри меня, слабеют, подавленные ощущением его прикосновений. Это слезы не страданий, а блаженства.

— Позволь мне взять тебя. — Его губы движутся у моего уха.

Затем он говорит внутри моей головы, его голос резонирует, как барабанный бой в моем черепе.

СКАЖИ МНЕ ДА.

Нет такого мира, в котором я бы ему отказала.

Только не так. Не с его руками на моем теле. Не с его когтями на моей плоти. Его ласками между моих ног. Его зубами на моем горле, впивающимися в кожу. Всё, чего я хочу, — это больше его, всё, что он готов дать. Меньшее, что я могу сделать, — это ответить взаимностью.

Слово — это свежая кровь, хлещущая из раны. Это проклятие. Это молитва.

— Да.

И тогда он входит в меня. Он проникает в самые мягкие уголки, его когтистые пальцы впиваются в мою слишком горячую кожу, пока он овладевает каждой частичкой меня. И всё же, даже когда он заявляет на меня права, когда я чувствую его тело, прижатое к моему, его жар внутри и вокруг меня, одновременно плотный и эфемерный, как прикосновение и как мысль... даже тогда меня охватывает новое чувство.

Мое тело — так часто не принадлежащее мне, так часто работающее, двигающееся и чувствующее по прихоти чего-то, что я не могу контролировать, — тяжелеет от обретенного смысла.

От обретенной власти.

ИДЕАЛЬНО, — раскатом грома проносится его голос в моем разуме. — ВЕЛИКОЛЕПНО. ТЫ — ВСЕЛЕННАЯ. ТЫ БЕСКОНЕЧНА. ВОЗЬМИ МЕНЯ. ВЫТЕРПИ МЕНЯ. ПРОСТИ МЕНЯ.

Он окутывает меня, словно галактика наслаждения.

Последние остатки страха исчезают, и мне остается лишь бурлящее, мучительное желание. Это нереальное существо, это видение бога, которого они называют Скорбью, его теневые руки, его тело и его голос наполняют меня всепоглощающим знанием. Я знаю, что его глубокие толчки внутри меня, его когти, впивающиеся в мои бедра, тьма, клубящаяся вокруг меня... всё это — поклонение.

Он поклоняетсямне.

И когда мы достигаем пика вместе, он выдыхает мое имя в космос, и мой разум полон им, а мое наслаждение невозможно сдержать. Я распадаюсь на части, расстилаясь среди звезд, пока свет каждого солнца ласкает меня, пока я парю на волне за волной оргазма.

Я безвольно обмякаю, кожа дрожит, я судорожно хватаю ртом воздух.

Я всё еще заключена в его невозможных объятиях. Моргаю, ожидая, что комната снова обретет четкость. Но вокруг лишь тьма и тишина. Жар огня исчез, сменившись неземным холодом. Я чувствую ветер на лице, голос в ухе, хотя не могу разобрать ни слова. Усталость берет свое, пока я дрейфую в этой пограничной тьме.

Неужели я всё-таки мертва? Или сестры отправили меня далеко-далеко, сквозь время и пространство в какой-то неведомый мир?

Мои мысли меркнут, теряя смысл. Мир отступает, и сон поглощает меня.