Начинает накрапывать ледяной дождь, пока я спускаюсь к деревне. Он обрушивается в одно мгновение, тучи сгущаются над деревьями, словно созванные некой высшей силой. Скорбь, думаю я, и вместе с этим именем к горлу подступает нервный смешок.

Есть вещи, в которых я абсолютно уверена: вселенная бесконечна. Мы никогда по-настоящему не познаем ее глубин; мы никогда не узнаем всего, что можно узнать о бескрайнем космосе. Звезды могут населять всевозможные существа, грандиозные и ужасные, а мы никогда с ними не встретимся; даже не догадаемся об их существовании.

Но богов не существует. Скорбь не может быть реальным.

Ноги скользят по грязи, пока я мчусь вниз с горы, а дождь с каждой секундой хлещет всё сильнее. Бешеный стук моего сердца вторит хаотичным мыслям, мои движения рассеянны и бессознательны. Ресницы тяжелеют от холодных капель. Волосы промокли насквозь и облепили шею и лицо. Кожаные туфли, которые дали мне сестры, здесь бесполезны. С таким же успехом я могла бы бежать по грязи босиком. Что бы я сейчас не отдала за свои ботинки.

Я спускаюсь так быстро, как только могу, но продвигаюсь медленно. Стараюсь удержаться на ногах, хотя грязь тянет меня, грозя утащить вниз. Деревья, словно черные столпы со всех сторон, кажется, наблюдают за мной со стоическим весельем.

Я отказываюсь оглядываться. Боюсь, что если сделаю это, то увижу, как он преследует меня. Хватает меня. В дюймах от моего тела, в дюймах от того, чтобы утащить меня обратно к себе, задушить меня, заставить исчезнуть.

Да и кто станет оплакивать мою потерю? Кто отправится на мои поиски? Кто будет волноваться? Я приложила все усилия, чтобы исчезнуть; я намеренно оборвала все связи. Яхотела сбежать от своей жизни. Я хотела, чтобы меня забыли. Чтобы я, в свою очередь, смогла забыть.

Может, лучше повернуть назад. Часть меня хочет, чтобы он заполучил меня, всю меня целиком. И может быть, Ирена была права. У кого в этом мире есть выбор? Возможно, это место, сестры, солнечные вспышки, эти руины на горе... всё это было предначертано мне с начала времен. Всё, что я делаю сейчас, — это иду навстречу судьбе.

Стоит ли всё это такого сопротивления?

Я убираю с лица спутанные, намокшие волосы, смаргивая дождевую воду.

На тропе передо мной стоит фигура. Черный силуэт под дождем, неподвижный, и я чувствую на себе ее взгляд.

Дыхание перехватывает, словно я рыба на крючке, и я резко останавливаюсь, скользя и едва не теряя равновесие.

Фигура делает шаг ко мне. Она одета в белое.

— Ирена? — Мой голос срывается, детский и испуганный.

Она подходит ближе, и я узнаю ее — сестру, которую я знаю, сестру, которой мне так хотелось бы доверять. Ее лицо искажено, руки вытянуты вперед, словно чтобы заключить меня в объятия.

— Мидония, — произносит она. — Я так волновалась. Вся деревня вышла тебя искать.

Ее слова добры, но глаза черные и твердые, как вулканическая порода. Что-то не так в выражении ее лица; в нем есть страх, сочувствие, но... что-то еще. Что-то, чему я не могу найти названия, но от чего покалывает у основания черепа.

— Тебе не следовало подниматься сюда, — говорит она. — Идем со мной обратно в деревню.

Я не двигаюсь с места.

Мы смотрим друг на друга, пока на нас обрушиваются потоки ледяного дождя. Я промокла до костей. У меня нет иного выбора, кроме как пойти с ней. Это осознание железной хваткой сжимает сердце, и я чувствую, как отвращение, словно тошнота, подступает к горлу. Я пытаюсь убедить себя, что нет причин ее бояться. На самом деле она должна быть моей спасительницей, пришедшей вызволить меня от ужаса, что таится в руинах. Но я вспоминаю о своем корабле, прикованном к земле. О своей одежде, которую у меня забрали. Об отсутствии радио, чтобы связаться с внешним миром.

Здесь только сестры, их изолированная колония и чудовищное существо, которое за ними приглядывает. В животе завязывается тугой узел.

Моя пропавшая одежда, солнечные вспышки...

Был ли у меня вообще хоть в чем-то выбор с тех пор, как я здесь приземлилась?

— Идем, — повторяет Ирена. В этом слове звучит стальная, непреклонная нотка.

С ее глазами что-то не так, думаю я. Она что-то скрывает.

Но больше идти некуда.

Я делаю шаг к ней. Она хватает меня за локоть, крепко сжимая.

— Что ты тут делала? — спрашивает она голосом, сочащимся тревогой. — Лес густой, склоны крутые. Здесь так легко заблудиться, если не знать дороги.

— Я не знаю, — бормочу я.

— Ты не подумала. Ты пропустила вечернюю трапезу.

— Я не была голодна.

Ее челюсти сжаты, в глазах вспыхивает гнев. Пальцы впиваются мне в руку.

— Ты не можешь снова пропустить вечернюю трапезу. Ты должна помолиться с нами. — Выражение ее лица смягчается. — Я не хочу, чтобы ты голодала.

— Со мной всё будет в порядке.

Ее ответ звучит гортанно, низким рокотом в горле:

— Ты больше не пропустишь ни одной трапезы.

По спине пробегает холодок.

— Ладно, хорошо, — сдаюсь я. Что еще мне остается, умереть от голода? — Больше не пропущу.

Она смягчается, и хватка ослабевает. Мы спускаемся с горы. По мере нашего приближения к деревне дождь превращается в лед. Град барабанит по соломенным крышам хижин, и мне представляется, как дождь льет и льет, пока река не выходит из берегов, смывая всё на своем пути, дома и всё остальное, пока не останутся лишь руины, зазубренные и темные, вцепившиеся в склон горы.

Когда мы входим в деревню, я думаю, что Ирена отведет меня в мою хижину и оставит там. Но мы проходим мимо. Она всё так же крепко держит меня за руку.

— Куда мы идем? — спрашиваю я, сильно дрожа. Я начинаю всерьез опасаться переохлаждения. Мне нужна горячая ванна и сухие волосы, иначе, боюсь, я усну и больше не проснусь.

— Мы опаздываем. — Ирена ничего не объясняет, но становится ясно, что мы направляемся к трапезной. Очередная трапеза? Или Ирена собирается кормить меня насильно? Неужели она и впрямь так боится, что я умру от голода? Не накручиваю ли я себя, не вижу ли манипуляции и злой умысел там, где есть только забота и участие?

Узел в животе немного ослабевает. У меня паранойя. С момента того инцидента вещи перестали иметь для меня прежний смысл. Мой мозг всё искажает, затмевает свет, проецирует ужасы на грезы наяву.

Мой разум — мой злейший враг. Ирена — друг.

Она заводит меня в трапезную. Я моргаю, на мгновение ослепленная внезапным светом. Помещение залито охристым сиянием, стены и потолок ярко мерцают, освещенные огромным костром в жаровне посреди комнаты. И здесь жарко. Невероятно жарко. Почти как в сауне, эта клаустрофобная густота в воздухе, то, как жара обвивает тело своими щупальцами и сжимает, неумолимо, медленно удушая. От моего тела поднимается пар, отяжелевшая от дождя одежда уже начинает сохнуть.

— Ирена...

Но она толкает меня вперед, и прежде чем я успеваю возразить, десятки рук тянутся ко мне и втягивают внутрь.

Помещение полно сестер. Кажется, здесь собралась вся деревня, все в белом, в их глазах отражается пламя. Я замечаю, что столов больше нет; еды нигде не видно.

— Подождите, — говорю я, слабо сопротивляясь, зная, что меня уже одолели. — Подождите, подождите...

Чего я хочу, чтобы они ждали? Я понятия не имею, что они собираются делать; не могу понять, почему они затягивают меня в свою толпу, окружая, пока я не оказываюсь со всех сторон зажата женщинами в белом.

Горячая жидкость стекает по шее и позвоночнику. То ли это пот, то ли нагревшаяся дождевая вода — не разобрать. Волосы всё еще мокрые насквозь. В испорченных кожаных туфлях хлюпает. Мне слишком жарко, слишком мокро, платье липнет в неприятных местах, мне нечем дышать, и я хочу уйти.

Я хочу уйти.

— Отпустите. — Мой голос звучит натянуто, выдавая страх. На меня накатывает волна воспоминаний, и в голове звучит до боли знакомый голос. Я слышу звон пряжки ремня. Слышу ленивый мужской смех.

Клубок нежеланных ощущений разворачивается в груди, воспоминание о том дне оттачивает меня, словно лезвие. Я впиваюсь зубами в нижнюю губу, отгоняя эту ноющую боль. Я не хочу выпускать это наружу. Они не причинили мне вреда. Ине причинят.

Ближайшие сестры начинают тянуть меня за одежду, расшнуровывая, расстегивая пуговицы.

Инцидент не был спланирован. Несчастный случай.

Голые костяшки пальцев скользят по моему затылку, когда с меня стягивают платье, снимают и отбрасывают в сторону. Я остаюсь во влажной сорочке, прилипшей к коже.

Это была ошибка. Я ничего не могла с собой поделать.

Давать отпор — не в моей природе.

Я чувствую запах крови. Я чувствую запах смерти. Когда я заговариваю, мои слова звучат слишком вежливо.

— Я хочу выйти на улицу.

Но меня словно никто не слышит. До моих ушей доносится тихое песнопение. Голоса сестер сплетаются вокруг меня, повторяя одну и ту же неразборчивую фразу снова и снова, слова поднимаются и опускаются, словно волны. Они щекочут кожу, покалывая невидимыми шипами. Горло сжимается, на глаза наворачиваются слезы, легкие с трудом справляются с внезапно возросшим давлением.

Хватит, хочу сказать я, но больше не могу говорить. Нет ничего, кроме сестер и их бесконечного песнопения, которое заглатывает меня целиком.

Они наваливаются на меня, поблескивая глазами, освещенными огнем, и их пальцы раздевают меня с отработанной скоростью. Сорочка падает к моим щиколоткам. В следующую секунду они уже расстегивают мое белье. Стягивают его по бедрам вниз. Вся моя одежда превращается в мокрую лужу у ног. Я обнажена, беспомощна в свете костра.

И вот тогда я наконец-то теряю над собой контроль.