Мир в буквальном смысле перевернулся с ног на голову. Вишу на турнике, зацепившись подколенями за холодную сталь, чувствую, как кровь стучит в висках, а щеки горят огнем.

«Я это сделала. Шагнула за флажки. И он не оттолкнул!»

На губах пульсирует сумасшедший контраст. Карамельная сладость леденца и его вкус. Губы у него оказались жесткими, обжигающе теплыми, с тяжелым привкусом. В нем вообще всё — сплошная, опасная порода, к которой тянет как магнитом, и которую хочется распробовать.

В перевернутом поле зрения внезапно вырастают маленькие кроссовки. Фокус наводится, и перед моим лицом, вверх ногами, появляется Ева. Девочка хмурит светлые брови, разглядывая меня.

— Тебе не страшно вниз головой болтаться?

«Мне страшно, мелкая, что меня отсюда выпнут раньше, чем я успею зацепиться за твоего отца. А это так, гимнастика».

Раскачиваюсь и улыбаясь ей в глаза.

— Когда четко контролируешь свое тело, вообще ничего не страшно. Хочешь, сальто назад крутану? Будет красиво.

Ева молчит. Продолжает смотреть упрямо. Замираю перед её носом.

— Не хочешь фокусов? Ладно. А сама-то ты чего так боишься?

Она не отводит взгляд. Даже не моргает, только кулачки сжимаются.

— Садика, — бубнит она. — И того, что папа скоро сильно разозлится, потому что я туда не хожу и всё ему порчу.

«Уметь признать вслух то, от чего тебя трясет — это уже половина победы. Взрослые десятилетиями этому учатся, а ты вон, рубишь с плеча».

Отпускаю трубу, делаю легкий полуоборот в воздухе и мягко приземляюсь на корточки перед ней, чтобы наши глаза были на одном уровне.

— А чего там страшного в этом садике? Кормят невкусно или воспитатели злые?

Ева опускает глаза на свои ботинки. Плечи поникают.

— Там кровати в ряд стоят. И шкафчики одинаковые, — её голос дрожит и падает до шепота. — Это… очень похоже на детский дом. Я там сижу и боюсь, что вечером папа за мной не придет. А я ничего не смогу сделать…

«Ох, девочка… Если кто в этой жизни и находится в безопасности, так это ты. Тебе-то как раз переживать вообще не о чем».

«Думай, Алиса. У тебя первый курс за плечами. Это немного твой профиль. Точнее, должен был им стать, пока жизнь не свернула не туда, но сейчас это уже не имеет значения».

Шумно выдыхаю.

— Слушай, а та тетя-врач, которая требует от тебя дома, она что на всё это говорит?

Ева продолжает усердно ковырять носком кроссовка резиновую крошку покрытия.

— Говорит, что это травма потери, — бубнит она явно чужими взрослыми словами. — Что мне нужно научиться доверять миру. А я не хочу миру, я хочу, чтобы папа был рядом.

Стараюсь поймать её ускользающий взгляд.

— А папа?

Она снова тяжело вздыхает.

— Папа говорит, что скорее мир рухнет, чем он меня там забудет. Он всегда приезжает самым первым, я даже компот на полднике допить не успеваю. Но когда за ним закрывается дверь группы… мне всё равно становится страшно.

«Логично. Я бы на твоем месте тоже до паники боялась, что за мной однажды не вернется такой мужик. Тут и без детского сада паранойю легко заработать».

Слегка улыбаюсь и поднимаюсь на ноги.

— Ладно, кроха, пошли-ка в дом, поищем кого-нибудь из взрослых. Нам нужна компания.

Ева поднимает на меня глаза.

— Дедушки нет, он по делам уехал. Дома только дядя Эмин и Дана.

«Ага. Значит, будущий деверь и его дочурка с телефоном в руках. Кстати, святая девочка, дай Бог ей космических охватов и миллион подписчиков. Столько личной инфы про всю семью в сторис сливать — это талант нужен. Блогеры вообще потрясающие и полезные обществу люди. Особенно для тех, кто выслеживает их родственников».

Шагаю за Евой на кухню. Там за столом обнаруживается мой будущий деверь. Огромный, смуглый, залипший в телефон. Рядом сидит его дочь — такая же высокая, смуглая и тоже с телефоном в руках. Цифровая семейная идиллия.

Окидываю взглядом новых родственников.

— Всем привет. Я Алиса, временно занимаю вашу гостевую, — говорю мягко.

Дана отрывается от экрана и прищуривается.

— Привет. Слушай, а мы нигде не пересекались? Лицо прям знакомое.

«Нет, милая. Давай, ныряй обратно в свои соцсети, не надо в меня так всматриваться».

Тут подает голос её отец. Поднимает голову и смотрит темными глазищами, от которых никуда не деться.

— Эмин, — ровно басит он. — Наслышан. Любительница проверять чужие челюсти на прочность и устраивать погромы?

«Ну, из песни слов не выкинешь. Иначе меня бы сюда не сослали».

Выдыхаю. Сейчас главное — самой верить в то, что несешь, и делать это естественно.

— Эмин, выручайте, — иду в наступление. — Мне нужно срочно, жизненно необходимо, метнуться по одному адресу. Будьте человеком, отвезете? Еву берем с собой, я за ней пригляжу.

Он откладывает телефон. Смотрит на меня не отрываясь.

— Это Данка тебя обработала, чтобы под благовидным предлогом из дома слинять?

Дана возмущенно пучит глаза, набирая в грудь воздуха для оправданий, я её опережаю:

— Инициатива моя, — невозмутимо отвечаю я. — Но её мы тоже можем захватить. Чего ей в четырех стенах киснуть.

«И вот итог: я уже пристегиваюсь на заднем сиденье рядом с детским креслом, попутно диктуя Эмину нужный адрес. Золотые люди, а не родственники. Сразу видно — любящая семья всегда придет на выручку».

Родственники — это, конечно, не самое главное в жизни, но когда они вот такие сговорчивые и легкие на подъем, это сильно упрощает дело. Теперь бы еще Фарид так же быстро сдавал свои позиции, и цены бы этой семье не было.

Зависаю в телефоне. Машина плавно тормозит. Эмин глушит двигатель, скрещивает огромные руки на груди и тяжело откидывается на спинку сиденья.

— Жизненно важная поездка в детский сад? — роняет он спокойно. — Что, манка остывает или медведя плюшевого в заложниках держат?

Выдыхаю и поворачиваюсь к мелкому пассажиру.

— Смотри, кроха. Вот детский сад. Внутрь мы сейчас не пойдем, мы будем в засаде сидеть. Следить.

Спереди раздается короткий смешок Данки и тяжелый, философский вздох Эмина.

— В моей жизни было много всего, — философски басит он. — Но в засаде у детсада я еще не сидел.

Ева непонимающе моргает огромными глазищами:

— А за кем следить?

Подмигиваю:

— За всеми. Будем смотреть, как забирают последних детей, как закрывают двери, как уходят нянечки и воспитатели. Сама увидишь — тут невозможно остаться на ночь. Как бы ты ни сопротивлялась, тебя в любом случае депортируют отцу.

«Потому что лучше один раз увидеть всё своими глазами, чем сто раз выслушивать умные лекции от психолога с её горящими домиками».

И вот мы сидим. Смотрим, как через ворота торопливо выходят родители, утягивая за собой детей. Данка вытягивает свои длинные ноги.

— Ев, ты реально на измене, что все свалят, а тебя тут забудут? — хмыкает она. Ева робко кивает.

— Ой, расслабься. Мой батя вон вообще один раз за мной приехать забыл. Как он выражается — «не рассчитал время». И ничего, тусила на вахте с охранником.

Эмин невозмутимо продолжает смотреть на ворота.

— Дан, ты покрутись с мое, я посмотрю на тебя. Забрал же в итоге? Забрал. Целую и невредимую.

Двери сада начинают закрываться, работники потянулись к выходу. Выхватываю взглядом знакомую фигуру, идущую к калитке.

«Мать моя женщина… С такими выдающимися формами Полинка скоро прямиком в абсолютную весовую категорию перейдет».

Распахиваю дверь и пулей подлетаю к ней.

— Ос, красотка!

Полина расплывается в широченной улыбке и от души хлопает меня по плечу:

— Алиска! Совсем пропала! А мы только вчера со сборов пригнали. По пять тренировок в день, швыряли медболы по шесть килограмм, пахали как проклятые… Просто чистый кайф!

«У меня сейчас свой кайф. Специфический, с тяжелым взглядом».

Улыбаюсь ей в ответ:

— Зови бабулю, дело есть.

Выходит тетя Наташа. Расцветает, увидев меня.

— Алисонька! Какая там тебе срочная помощь понадобилась, говоришь? — спрашивает она тепло.

Киваю в сторону машины.

— Тёть Наташ, выручайте. Там у ребенка фобия, что её тут на ночь забудут. Спасать надо.

Тетя Наташа понимающе улыбается.

— Понятно всё с вами. Что, экскурсию организуем?

И вот вся наша разношерстная бригада шагает по гулким коридорам опустевшего сада. Ева жмется к моей ноге, я ободряюще сжимаю её маленькое плечо. Тетя Наташа наклоняется к ней:

— А ты, значит, садиков боишься, стрекоза? Ну пошли, будем смотреть, что тут у нас прячется.

Она гремит связкой ключей. Открывает одну группу за другой. Показывает пустые игровые, аккуратно заправленные ряды кроваток, открытые пустые шкафчики. На третьей группе Ева уже перестает жаться к моей ноге и идет сама, с любопытством оглядываясь. Зашуганность из глаз потихоньку уходит.

Тетя Наташа приседает перед ней и лукаво подмигивает:

— Я ведь тут, как на пенсию вышла, в сторожа подалась. И поверь моему опыту: за десять лет ни одного ребенка мне на смену еще не оставили!

Смотрю, как у Евы расправляются плечи, чувствую, как самой становится спокойней.

А следом накрывает скребущая тоска.

«Вот бы и мне сейчас кто-нибудь так же по-простому, глядя в глаза, пообещал, что меня нигде не забудут. Что за мной обязательно придут и не оставят одну в пустой комнате, что бы ни случилось».

Обратно едем почти в тишине. Тормозим у ворот. Выскакиваю из салона, отстегиваю Еву, и она вприпрыжку несется к крыльцу.

Ныряю за ней в дом, машинально шагаю через порог прихожей — и замираю.

Меня прошибает отрезвляющей мыслью, на секунду перехватывает дыхание.

«Алиса, какая же ты непроходимая идиотка».

Если Ева больше не боится… Если она спокойно пойдет в сад — у меня практически не останется времени.

Я своими собственными руками, на голом альтруизме, только что блестяще устранила проблему, которая давала мне фору. Сама себе вырыла яму и торжественно в неё прыгнула.

Шах и мат.

Стою, ошарашенно моргая. Воздух в легких словно застыл.

Слышу, как за спиной тихо открывается входная дверь. Оборачиваюсь — и теряюсь еще больше.

Фарид. Высокий, убийственно спокойный. Замер на пороге, широкими плечами заслонив дверной проем.

Смотрю в его темные глаза, и хочется плюнуть вообще на всё. На гордость, на правила, на время, которого не осталось. Хочется сделать шаг, вцепиться в него, вжаться всем телом и почувствовать его рядом. Ощутить его тепло. Больше не могу контролировать собственное лицо. Не могу заставить себя стоять ровно. Сердце срывается с ритма, бьет по ребрам тяжело, до спазма в груди. Больше всего на свете сейчас хочется заставить его перестать смотреть на меня вот так… спокойно.

«Ты мучаешь меня этим непробиваемым спокойствием. Изводишь, выворачиваешь наизнанку. Мне больно, Фарид. Физически, невыносимо больно от этого взгляда».

Впиваюсь взглядом в его жесткое лицо.

«Ты будешь моим».

Черный взгляд невозмутимо скользит по моему телу. Сканирует, взвешивает и… отторгает за ненадобностью. Губы трогает усмешка, от которой в венах стынет кровь.

— Выдохни, девочка, — рокочет он. — Сбавь обороты и иди, куда шла.

Покорно опускаю ресницы, пряча за ними полыхающий огонь.

«Играй. Можешь и дальше строить из себя ледяную, неприступную скалу. Но я всё равно тебя вскрою. Украду, вырву с корнем, присвою себе без остатка. Ты просто еще не понял, что уже обречен. Прекрати. Прекрати на меня так смотреть! Что это за снисходительная улыбка? Алиса, очнись, ты его теряешь. Он сейчас просто пройдет мимо. Уедет, вычеркнет тебя из головы и никогда, ни единого раза больше не вспомнит. А ты будешь валяться на пустой кровати, стирать пальцы об экран, листая его фотки, и просто сдыхать. Сдыхать от бессилия, мечтая отдать всё на свете лишь за то, чтобы снова вот так постоять рядом с ним».

Сил больше нет. Удерживать на лице маску становится больно.

Растягиваю губы в улыбке:

— Да я даже с ручника еще не снялась, Фарид. Это ты у нас, походу, шалун... фантазируешь обо мне?

Всё. Еще секунда, и я разрыдаюсь, разворачиваюсь спиной и ухожу в свою комнату. Нужно выровнять дыхание, пережить этот очередной отворот и заставить себя не бросать начатое.

Залетаю в спальню и плашмя падаю на кровать.

«Ничего, Алиса. Мы всё равно нанесем ему пользу и причиним счастье».

Руки леденеют.

Накрывает ужасом от понимания, что всё летит в пропасть. Боже, Алиса, он тебя не видит! Он вообще не хочет тебя видеть! Еще чуть-чуть, и ты превратишься для него в назойливую помеху, через которую он однажды раздраженно перешагнет и пойдет дальше, даже не оглянувшись. И что тебе останется? Пустота? Пепелище?

От мысли, что он окончательно меня оттолкнет, в груди всё скручивается, не хватает кислорода. Неужели он не видит? Неужели он, такой умный и проницательный, не понимает, как меня ломает? Не чувствует, что он нужен мне до остановки пульса?!

До утра пялюсь в потолок. Не могу сомкнуть глаз ни на секунду. Нужно действовать. Срочно, пока я не сошла с ума.

Выхожу в коридор и тут же замираю: из спальни в самом конце коридора выскальзывает заспанная Ева.

«Ага».

Иду, стараясь не дышать. От адреналина в ушах стоит гул, словно я иду на взлет. Тихо толкаю дверь. Плотные шторы превратили комнату в склеп.

Слышу раскатистое дыхание. Не такое, как у него обычно.

«Ничего, милый. Вот проснешься, упрешься взглядом в меня, лежащую на твоей подушке, и мы посмотрим, как твое хваленое спокойствие треснет по швам».

Подкрадываюсь к краю кровати. Ноги колотит нервной дробью.

«Так, Алиса, уйми тремор и ляг как-нибудь поэротичнее. Грация пантеры, помнишь?»

Аккуратно соскальзываю под одеяло, гипнотизируя в полумраке огромную гору из скомканного пледа.

«Отчаянные времена требуют отбитых мер».

В этот момент с громким щелчком открывается дверь. Вспыхивает свет.

«Какого хера? Кто тут шляется с утра пораньше, как у себя дома?!»

Моргаю от яркого света, смотрю перед собой и мир рушится.

«Ты облажалась, Алиса. Ты облажалась с таким грандиозным размахом, что тебя даже хоронить не станут».

В дверях стоит тётя Маша. Она не смотрит на меня. Её взгляд пригвожден к огромному бугру под одеялом.

— Азам… — звенит её голос. — Ты на старости лет вообще берега попутал?!

Одеяло начинает шевелиться. А я нет. Я уже умерла и жду распределения в ад.

Из-под складок выныривает взлохмаченная голова. Он спросонья щурится на свет, невинно хлопая ресницами:

— Машуль...

Осекается. Медленно, как в дешевом фильме ужасов, поворачивает голову и фокусируется на мне. Его глаза натурально лезут на лоб. В них вспыхивает животный ужас, вжимается в спинку кровати.

— Машуль!! — дико рычит Азам. — Клянусь, это вообще не то, что ты думаешь!!!