Откровенно теряюсь. Зависаю на пару секунд с поводьями в руках, переваривая услышанное. Вот это напор. Вот это, блядь, заявочки.

Провожаю взглядом фигуру Алисы: она по-кошачьи спрыгивает с седла и, не обернувшись, спокойно чешет к дому, покачивая бедрами.

«Иди, малышка. Иди и хорошенько вытряхни всю эту опасную дурь из своей красивой головы. Нехер за взрослыми дядями увиваться. Мы таких смелых девочек пережевываем и даже не давимся».

Завожу Стрелку в конюшню и иду к дому. На заднем дворе уже тусуются. Эмин о чем-то негромко трещит с Данкой. Подхожу и крепко жму брату руку, треплю племяшку по макушке. Со стороны детской площадки прилетает мелкий ураган. Ева с разбегу забирается ко мне на колени, утыкается носом в шею и затихает. Моя девочка.

Нормально выдохнуть и расслабиться никто, конечно же, не дает. Телефон начинает вибрировать не переставая: полыхает работа, потом дергают из волонтерского центра. Вишенкой на торте — пара настойчивых звонков от Иры, которые я молча смахиваю с экрана.

Ближе к ночи тащу сонную Еву на руках в её комнату. Врубаю ночник. Дочь лежит под одеялом и гипнотизирует меня глазищами.

— Ну и чего мы зависли? — усмехаюсь я. — Чего смотришь так, будто я тебе миллион задолжал и не отдаю? Давай, выкладывай, что надо.

Ева смешно поджимает губы.

— Собаку… Большую.

«Пиздец. Я тут сам уже скоро на людей кидаться начну и выть по ночам, только большой собаки мне для полного комплекта не хватает».

Тяжело вздыхаю.

— Малыш, чтобы заводить большую собаку, нам надо жить у себя дома. Мы же не будем животину туда-сюда таскать в машине. А чтобы нам жить вдвоем у себя, тебе придется каждый день ходить в садик, пока я на работе. Понимаешь логику?

Ева хлопает длинными ресницами, переваривая сложную схему.

— Пап… В садик собаку точно нельзя, — заявляет она. — Воспитательница ругаться будет. Поэтому мы с ней просто будем сидеть дома. Вместе.

«Ну да, гениально. А потом вы вдвоем от скуки начнете мебель грызть и на курьеров бросаться».

Глухо смеюсь.

— Уговорила, женщина. Хрен с ним, собака так собака. А то я смотрю, мне как-то слишком спокойно и скучно живется в последнее время. Спи давай.

Прикрываю дверь детской и шагаю по коридору к себе в комнату.

В доме тихо. До меня вдруг доходит, что наглую занозу я не видел с нашего возвращения. Слилась? Переварила мои слова, включила мозги и поняла, что ловить тут нечего? Забилась в свою комнату и дует губы?

«Бля-а-а-а, Фарид… Тебе-то какая вообще нахрен разница? Иди спать».

Желание дойти до её двери. Вломиться туда без стука, впечатать всем телом в стену и жестко, глядя в невыносимые синие глаза, вытрясти из неё все ответы. Додавить, пока не сознается, какого хрена она вообще творит со мной, залезая в мою голову.

Пиздец. Совсем уже поехал. Окончательно долбанулся.

Захожу в свою комнату, падаю на кровать и отрубаюсь.

Выныриваю из сна от назойливой вибрации. Нашариваю телефон на тумбочке, с трудом разлепляя глаза. Номер незнакомый.

— Слушаю, — отвечаю хриплым голосом.

На том конце тактично прочищают горло:

— Фарид Азамович? Доброе утро. Это инспектор по делам несовершеннолетних. Извините, что с утра пораньше, но тут такое дело… В общем, несколько наших ребят с самого утра мне телефон обрывают. Хотят попробовать заниматься в том клубе единоборств. Спрашивают, как попасть на тренировку.

«А вот это — реально доброе утро. Пожалуй, самое доброе за последние пару недель».

С силой тру лицо свободной рукой.

— Искренне рад это слышать. Отличные новости, — говорю ровно. — Дайте мне несколько часов на согласование. Я свяжусь с руководством клуба и сегодня перешлю Вам всю конкретику: адреса, расписание и к какому тренеру им подходить. Всё организуем.

«Отлично. Теперь бы всё это срослось. Остается надеяться, что Алиса вчера не на голом энтузиазме эту схему с клубом придумала».

Быстро собираюсь и спускаюсь на первый этаж. Сушняк с утра дикий, надо хотя бы ледяной воды глотнуть.

Шагаю через порог кухни и замираю.

Алиса сидит за столом. Волосы свободно рассыпаны по плечам. С размаху налетаю на нереальный цвет глаз.

Забываю, зачем вообще сюда пришел и что хотел сказать. Внутри всё стягивается от иррационального желания подойти вплотную, опереться руками о столешницу, нависнуть над ней и рассмотреть каждый узор, каждое крошечное вкрапление в бездонной океанской синеве.

С силой заставляю себя отвести взгляд. Хрущу шеей, разминая затекшие за ночь мышцы, прохожу мимо нее к холодильнику, но глаза, сука, всё равно самовольно возвращаются и залипают на её лице.

— Что-то тебя совсем не видно и не слышно. — роняю хрипловато. — В партизаны записалась?

Она опирается подбородком на ладонь и на губах расцветает улыбка.

— А ты что, с обходом ходил, искал? — её голос звучит тягуче. — Неужели соскучился?

«Сам напросился, Фарид. Получай».

Делаю долгий глоток воды.

— Твой вчерашний перформанс сработал, — говорю ровно. — Инспектор звонила, у нас там несколько человек уже созрели. Надо выходить на руководство твоего клуба, обсуждать условия и расписание.

Алиса подхватывает со стола телефон, быстро пролистывает переписку.

— Собирайся, поехали, — отзывается она деловым тоном. — Там наши сэмпаи сегодня как раз в зале новые мешки вешают. Заодно, если повезет, сэнсэя застанем. С ним напрямую всё и порешаешь.

«Ну, деваться некуда. Куй железо, пока горячо».

— Выдвигаемся, — коротко киваю я.

Бросаю взгляд на часы — время поджимает. Открываюдверь на задний двор и сразу выхватываю взглядом Еву.

— Мелкая, сворачивай лагерь! — кричу негромко. — Поехали, нам к психологу пора.

Еватут же скатывается по пластиковому спуску, топает ко мне по газону и утыкается лбом мне в бедро.

— Пап, я не хочу. — бубнит она. — Скучно.

«Знаю, малыш. А я не хочу, чтобы ты росла зашуганным волчонком, который шарахается от собственной тени».

Идем к машине. Всю дорогу спиной и затылком чувствую, как Алиса меня разглядывает.

Сажаю Еву назад, пристегиваю. Алиса тем временем легко запрыгивает на переднее пассажирское. И весь путь до детского центра периферийным зрением ловлю на себе изучающий взгляд.

Торможу у кирпичного здания с вывеской. Выуживаю дочь из кресла.

«Отлично. Как раз успеем в зал мотнуться и всё закрыть».

Возвращаюсь к машине, падаю за руль и захлопываю дверь. Алиса с невозмутимым видом вбивает адрес додзё в навигатор на панели, откидывается на подголовник и снова впивается взглядом в мой профиль.

Всё.

— Дырку протрешь, — роняю я. — Что ты там высматриваешь постоянно?

Алиса поворачивается ко мне еще демонстративнее.

— А тебе жалко, что ли? — в её голосе скользит легкая ирония. — Я же руками не трогаю. За просмотр денег не берут.

«Еще пара таких откровенных подач, и я реально начну ощущать себя куском мяса, до которого нагло домогаются. Причем с особым цинизмом».

Торможу по нужному адресу. Алиса выпархивает из салона и уверенно чешет к лестнице, ведущей в цоколь. Иду следом, пялясь на то, как двигаются её бедра. Не могу заставить себя смотреть в другую сторону. Она толкает дверь, захожу за ней.

Просторный холл в серо-красных тонах. Пустая стойка админа, вдоль стен — стеклянные стеллажи, битком набитые кубками, медалями и фотками с турниров.

Алисакивает на кожаный диван в углу:

— Сиди, я сейчас всё раскидаю.

«Охуительно. Сначала она в лоб заявляет, что я её собственность, а теперь усаживает на диван ждать, пока она «порешает вопросики». Расту, блядь, прямо на глазах».

Сажусь. Смотрю, как она останавливается у пластиковой двери в зал, откуда виднеется только угол сине-красного татами. Делает короткий поклон и скрывается внутри. Тут же раздается густой гул мужских голосов, какой-то грохот, возня и короткий девичий визг.

Через секунду в дверном проеме материализуется здоровенный лысый мужик в кимоно и с черным поясом. А на его широченной спине, плотно обхватив шею ногами, висит Алиса.

«Сука. Какого хера у меня сейчас так чешутся руки подойти и оторвать её от него вместе с кожей? Выдыхай, Фарид. Спокойно».

Алиса ловко спрыгивает на пол.

— Слава, отлепись, а то я тебе сейчас печень пробью! — смеется она. — Сэнсэй у себя?

Её снова утягивают, гудят басами, и минуты через две она выныривает обратно. Довольная, раскрасневшаяся. Проходит мимо меня и ныряет в дверь с табличкой «Тренерская».

Минут десять полной тишины. Наконец дверь приоткрывается, оттуда высовывается её макушка:

— Заходи.

Поднимаюсь, прохожу в небольшой кабинет. За столом, заваленным бумагами, сидит крепкий мужчина средних лет со спокойным взглядом. Он встает, протягивает мне руку. Рукопожатие жесткое.

— Андрей Александрович, — ровно представляется он. — Алиса уже ввела в курс дела. Проблем не вижу, детей ваших заберем.

Он роется в стопке на столе, вытягивает лист:

— Вот летняя сетка расписания.

Беру распечатку.

— Отлично. Конкретно и по делу, спасибо, — отвечаю я.

— У нас сейчас основной состав сэмпаев и детские группы на выездных сборах, — буднично поясняет он. — Но в городе зал всё равно работает. Для новичков... за глаза хватит.

— Что по форме? — перехожу к конкретике. — Экипировку, доги — мы всё централизованно закупим на наших ребят.

Андрей Александрович отмахивается:

— На старте доги им не нужно. Пусть в обычных шортах и майках пашут. Дежурная защита у нас в зале есть. Вот когда первый месяц отсева пройдут и докажут, что реально хотят заниматься — тогда и форму возьмете. Кому бюджета не хватит — найдем бэушные варианты по своим, это вообще не проблема.

«Даже не верится. Чтобы вот так, за пять минут, закрыть сложный вопрос без лишнего геморроя и вытягивания бабок... Редкость».

Поднимаюсь, снова жму ему руку.

— Искренне благодарен. Рад, что всё решилось так быстро и адекватно.

Он чуть заметно улыбается:

— Нам это не в тягость. Ребятам дисциплина, а нам — свежая кровь в группы. Все в плюсе.

Выхожу к двери. Оборачиваюсь. Алиса делает традиционный поклон. Мужчина пригвождает её тяжелым взглядом, что воздух в кабинете, кажется, становится плотнее.

— Голову включай, Алиса, — роняет он негромко. — Природа тебе много дала. Но просрать свой потенциал из-за ветра в башке — это секундное дело. Я всё сказал.

Алиса снова кланяется и спиной пятится к выходу.

Выходим на улицу, падаем в тачку. Всю дорогу добиваю с инспектором детали в мессенджере.

Торможу у здания. Вылезаю. Алиса молча выскальзывает следом. Поднимаемся на нужный этаж. Спиной и затылком чувствую её внимательный взгляд, но комментировать не берусь.

Заходим в пустой коридор ожидания. Минуты через две щелкает замок, и из-за двери показывается дочь.

«Ну идеальный же день. Прям как по маслу всё идет, никакого головняка. Хоть в календарь красным маркером обводи».

Смотрю на Еву. Идет, сопя носом.

— Так, — подхожу ближе. — Иди пока с Алисой посиди на диване, я сейчас с Дарьей Владимировной переговорю, и поедем.

Захожу в кабинет. Психолог сидит за столом.

— Добрый день, — говорю ровно. — Ну что, как у нас успехи?

Она откладывает ручку и поднимает на меня тревожный взгляд.

— Фарид Азамович, я, согласно этике, не могу раскрывать Вам все детали наших бесед, но… динамика отрицательная. Всё несколько хуже, чем я предполагала.

«Да ёбаный в рот. А я-то, наивный, уже расслабился. Радовался, как всё легко сегодня складывается».

— Конкретнее. Что случилось? — мой голос сразу твердеет.

Женщина многозначительно вздыхает:

— Сегодня я попросила Еву нарисовать ваш дом. Во-первых, она закрасила его черным цветом. А во-вторых… она нарисовала, как он горит. Дом полностью охвачен пожаром.

«Может, это гирлянда новогодняя? Или спецэффекты какие? Блядь, только пожаров мне в черных домах не хватало для полного счастья».

— И как это перевести с психологического на русский? Что это значит? — спрашиваю сухо.

Психолог снова тяжело вздыхает:

— Это маркер высочайшей тревожности. Адаптация к новым жизненным условиям перешла в стадию агрессивного отторжения. Ребенок категорически не чувствует себя в безопасности. Процесс сепарации и стресс выливаются в деструктивные образы…

«Ясно. Значит, нихуя у меня не получается. Как отец я полный ноль, раз ребенок в таком стрессе».

Выхожу из кабинета с чугунной головой. Смотрю на диванчик в коридоре. Алиса с Евой в две руки, синхронно и с одинаково невозмутимыми лицами методично выгребают леденцы из стеклянной вазочки на журнальном столике.

«Смотрю я на нее — ну не сказать, что прям всё так хреново и ребенок на грани срыва. Сидит, конфеты точит. Но я ж не специалист, хер его знает, как эти травмы выглядят».

Подхожу, опускаюсь на диван рядом с дочерью. Ева виновато опускает глаза на свои кроссовки.

— Ев, послушай меня, — начинаю спокойно. — Скажи мне честно… Что за пожар в доме?

Ева вжимает голову в плечи и смотрит еще ниже. С другого края дивана доносится бодрый голос Алисы:

— Давай, руби правду-матку.

Ева шмыгает носом и еле слышно бубнит:

— Она каждый раз заставляет меня рисовать этот дурацкий дом! Каждый раз, пап! Меня уже тошнит его рисовать! Зачем ей столько моих домов? У неё что, своих нет?

Она поднимает на меня огромные глаза и добивает:

— Ну я и решила его сжечь, чтоб она больше не просила. Ты что… сильно расстроился?

«Я бы на твоем месте, наверное, еще и бензинчиком плеснул для верности. Пиздец. Мозгоправа надо срочно менять».

Усмехаюсь и с явным облегчением треплю Еву по волосам.

— Ну спалила и спалила. Главное, чтобы пепел красиво по ветру разлетелся, — роняю я. — Погнали домой, поджигательница.

Ева оживает, довольно шмыгает носом и соскакивает с дивана. Алиса бодро шуршит фантиком, отправляет в рот очередную добытую конфету.

— Ну вот, а ты боялась. Я ж тебе говорила, батя у тебя адекватный, масштаб разрушений оценит, — заявляет она. — А вообще, Ев, с такими специалистами, любой человек через месяц начнет по ночам с топором за голубями бегать. Идем отсюда, пока нас не заставили дерево рисовать.

Доезжаем до дома. Всю дорогу слушаю, как мелкая с чувством, с расстановкой жалуется Алисе на унылую жизнь, скучные карточки и тяжелую детскую долю. Торможу во дворе. Ева выпрыгивает из салона и пулей мчится к площадке.

Бросаю взгляд на часы на приборной панели.

«Так, всё, пора двигать на работу, иначе графики полетят к чертям собачьим».

Поднимаю глаза — и тону. Оказывается, Алиса уже перебралась через подлокотник и придвинулась почти вплотную. Смотрит на меня, а я разом теряю все мысли, снова залипая на узоре её глаз.

Она плавно подается еще ближе, сокращая дистанцию до нуля. Её запах туманит рассудок. Здравомыслие с хрустом летит к чертям.

Чувствую, как её мягкие, невыносимо нежные губы едва ощутимо касаются моих. Легко. Дразняще. А в следующее мгновение она ловко, кончиком горячего языка проталкивает мне в рот карамельный леденец.

На языке взрывается вкус ягодной карамели, смешанный со вкусом её губ. Перед глазами натурально мутнеет. По венам бьет прошибающий до костей кайф, мозг отключается. Забываю про работу, про время, вообще про всё на свете.

— Так и знала, что ты сладкий, Фарид, — шепчет она мне в губы.

Сглатываю вязкую слюну вместе с карамельным вкусом.

«Тормози. Соберись, блядь. Не смей вестись на эту откровенную провокацию».

— Ты во что играешь, ненормальная? — глухо, на грани рыка выдыхаю я ей в приоткрытый рот.

В ушах стоит оглушительный гул. Пульс лупит по вискам кувалдой от одного только жгучего, неконтролируемого желания — жестко запустить пальцы в её волосы на затылке, с силой удержать и смять эти губы по-настоящему. Грубо. До боли, до сбитого дыхания и искр из глаз.

Синие глаза вспыхивают, она неторопливо отстраняется на пару сантиметров.

— Дыши ровнее, Фарид. Я же аккуратно, — её голос звучит мягко. — Дай срок, и ты сам начнешь умолять, чтобы я с тобой это сделала. И не один раз.