«Убил бы. Вот клянусь, разорвал бы голыми руками любого, кто посмел бы вот так, без спроса, оседлать мою кобылу. Но…»

Щурюсь от слепящего солнца. На меня сверху вниз смотрят два бездонных голубых океана. Она завороженно скользит взглядом по моему лицу, так искренне и наивно хлопая пушистыми ресницами, вся ярость слетает.

«Ну и как, скажите на милость, на эту прелесть орать?»

Окидываю быстрым взглядом Иру. Она уже промаргивается, втягивает воздух и явно собирается закатить второй акт этой ебучей, никому не нужной драмы. Блять, нет. Я этого не выдержу.

Снова перевожу взгляд на Алису, ровно сидящую в седле.

«Ну, а хули нет, если да?»

Подхожу вплотную. Вставляю носок ботинка в стремя поверх её кроссовка и текучим рывком закидываю свое тело в седло, приземляясь позади неё.

В нос с размаху бьет её запах — нежный, сладковатый, с легкой, искрящейся нотой. Горячее, невероятно вкусное девичье тело, пропеченное солнцем, плотно вжимается в мою грудь. Перехватываю поводья поверх её рук и высылаю кобылу вперед.

Стрелка с места рвет в галоп. Мы вылетаем с плаца на лесную тропу.

Ветер бьет в лицо, выдувая из головы остатки дерьма. Мощный стук копыт разрывает лесную тишину, по бокам сливаются в сплошную размытую стену сосны.

У меня между ног, в охуительно интересной позе ритмично двигается круглая задница.

«Никогда не думал, что докачусь до такого животного примитива. Но я, блять, прямо сейчас в мельчайших красках вижу, как эти сладкие, аппетитные булки с такой же бешеной скоростью скачут на мне. Как она с размаху насаживается до самого основания, прогибаясь в пояснице, как она срывает голос от каждого глубокого толчка… Заебись, Фарид. Приехали».

Придвигаюсь вплотную к её уху, чтобы шум ветра и грохот копыт не сожрали слова.

— Чужое брать нельзя, девочка, не учили? — хрипло выдыхаю я. — Где так в седле сидеть натаскали?

Алиса резко поворачивает ко мне голову.

«С ума сошла? На таком галопе назад оборачиваться. Одно неверное движение, кобыла шарахнется от тени, ты потеряешь баланс, и мы оба переломаем позвоночники к чертовой матери».

— А кто тебе вообще сказал, что я до этого ездила? — кричит она сквозь ветер.

«Пиздец. Отбитая... Да быть такого не может. Новичок на скаковой лошади, на галопе, да еще и по пересеченке? Не вылететь из седла на первом же повороте, не потерять стремена, поймать ритм… Это либо идиотка с полным отсутствием инстинкта самосохранения, либо… да хер его знает вообще».

Прочищаю горло.

— А если серьезно?

Она снова бесстрашно крутит головой.

— Я, Фарид, в прошлой жизни была суровым горцем! — летит мне в лицо. — Полегла в кровавой резне за честь одной блудливой блондинки. Вот, теперь карму отрабатываю в этом нежном теле! — она нарочито складывает губы уточкой. — Иди сюда, дарагой, дай поцелую...

Блядь, не знаю. Наверное, это напряг последних часов и весь этот накопившийся стресс так сказываются. Шутка вроде откровенно дурная, абсурдная, но чувствую, как грудную клетку буквально разрывает от смеха, который я не могу сдержать.

Чувствую, как Алиса уверенно тянет поводья на себя. Очень грамотно, со знанием дела гасит скорость, плавно переводя разгоряченную Стрелку с бешеного галопа на амплитудную рысь, а следом — на размеренный шаг.

Снова поворачивается. Но теперь не просто вертит головой, а скручивается всем корпусом, плотно скользя лопатками, поясницей и тугими ягодицами по моему животу и паху. Горячее, тягучее трение её гибкого тела бьет по оголенным нервам, перехватывает дыхание.

Пиздец. Невыносимо.

В голове одно дикое желание: спрыгнуть сейчас на землю, сдернуть её следом. Отвернуть кобылу мордой в кусты, сгрести эту наглую девчонку за шею, впечатать лицом в кору ближайшей сосны, спустить с неё облегающие, сводящие с ума штаны и засадить. Сразу на всю длину, грубо, до животного рыка, вбиваясь в неё так жестко, чтобы выбить нахрен всю эту дерзость. Чтобы она скулила подо мной, сжимая кулаки, и стонала, а не шуточки травила.

Алиса медленно скользит взглядом по моему лицу.

— Решила притормозить, — выдает она с невинным видом, хотя в глазах откровенно пляшут черти. — А то ты так ржал, я уж испугалась — ну всё, сейчас точно выпадешь в кусты. А нам же нельзя твое красивое лицо об ветки портить. Как ты потом поцарапанный будешь на всех так многозначительно и тяжело смотреть? Весь шарм насмарку.

Заглядываю в эти невыносимые глаза. Чего ты добиваешься, Алиса? Я же прекрасно помню, как ты смотрела на меня тогда за столом. Приоткрыв губы, забывая дышать — я думал, ты задохнешься.

«Каким же конченым, беспринципным ублюдком я окажусь, если сейчас сорвусь, возьму тебя прямо здесь, на голом животном инстинкте, а потом выяснится, что тебе нужен был не просто секс? Что, если ты ждешь чего-то настоящего, а я пустой, блять, как барабан?».

Вглядываюсь в её лицо. Здесь, в густой тени вековых сосен, её глаза кажутся неправдоподобно синими. Глубокими, затягивающими, как омут.

— Давай начистоту, Алиса, — мой голос звучит хрипло. — Чего ты от меня хочешь? На самом деле.

Она вздрагивает. На секунду тяжело опускает ресницы, затем вскидывает голову и впивается в мои глаза.

— Тебя, — почти шепотом выдает она. — Всего, Фарид. От и до.

«Нихуя себе заявка. Ты вообще отстреливаешь, под чем сейчас подписываешься, девочка? «От и до». Да ты даже верхушки этого блядского айсберга не видела. Ты моих демонов в глаза не видела, а они тебя сожрут и даже костей не выплюнут. У меня за спиной травмированный ребенок, круглосуточная мясорубка на работе и выжженная нервная система. Твое место — рядом с ровесниками, с легкими, беззаботными пацанами, у которых жизнь только начинается».

Пригвождаю её тяжелым взглядом.

— Сними розовые очки, Алиса, — мой голос звучит глухо. — Ты молодая девчонка, у тебя всё впереди. Поверь мне на слово: того, что ты сейчас ищешь, во мне просто нет. Максимум, на что меня хватит — это держать безопасную дистанцию и предложить тебе приятельское общение. И то исключительно в том формате, пока ты… — делаю короткую паузу. — гостишь в доме моего отца. Не больше.

Мне кажется, или её глаза становятся ещё темнее, ещё бездоннее? Блять, ну давай, пусти слезу. Зареви, чтобы я уже окончательно, до самых печенок почувствовал себя конченым ублюдком. В чём моя вина, мать вашу? В том, что не стал играть в спасителя и рубанул правду прямо? В том, что сразу обрубил эту херню на корню?

В кармане джинсов истерично вибрирует телефон. Отрываю взгляд от Алисы, достаю мобильник. На экране — Дёма.

«Только не это. Только не говори, что опять какая-то хуйня нарисовалась, я сегодня больше не вывезу».

Принимаю вызов.

— Слушаю.

В динамике раздается сиплое пыхтение Дёмы:

— Фарид, это пиздец. Эти клоуны-ушуисты ни хера не едут. Слились, мрази. Включили заднюю, губу раскатали, что мы тут прессу созовем, камеры поставим, ебать какая пиар-акция будет. А раз мероприятие закрытое и тупо для трудных подростков — им, видите ли, «нерентабельно тратить время тренеров».

Сжимаю челюсти так, что отдает в виски.

— Вот же суки конченые, — глухо цежу я. — Им, блять, спонсоры потом с лихвой оплатят абонементы этих детей, если хоть кто-то втянется в секцию! Им что, надо было билборды вдоль трассы растянуть, какие они, нахуй, охуительные благодетели?!

Шумно выдыхаю.

— Ладно. Что у нас по коням? Когда основной табун вернется? Может, сами как-то вытянем — в седло ребяток посадим, покатаем, чтобы хоть чем-то занять?

Дёма протяжно выдыхает в трубку:

— Глухо, Фарид. Гости всех спокойных лошадей на дальний маршрут забрали, это еще часа на два минимум. А те, кто в денниках остался… ну ты сам знаешь. Жеребцы строгие да молодняк дурной. Их под этих малолеток пускать — чистое самоубийство. Растащат, скинут, мы потом костей не соберем.

— Какое же скотство, — рычу в микрофон. — Ладно, скоро буду. На месте что-нибудь придумаем.

Запихиваю телефон в карман джинсов и снова натыкаюсь на эти глаза. Океаны. Влажные, глубокие, блядь, затягивающие. Алиса чуть склоняет голову набок. Голос звучит ровно и на удивление по-деловому:

— Я всё слышала. Выдыхай. Давай я помогу, бро.

Перехватываю поводья, разворачивая Стрелку мордой в сторону базы, и пускаю кобылу шагом.

— Алиса, тормози, — жестко отрезаю я. — Там не утренник. Там уличная шпана, трудные подростки. У половины по два привода в ментовку, семьи, где не просыхают. Суть была в том, чтобы дать им дисциплину, заинтересовать спортом, а мы бы проплатили им зал. Чем ты-то поможешь? Макраме плести научишь?

Она не оборачивается. Спину выпрямляет так, что позвонки напрягаются под одеждой.

— Серьезно? А я думала, им хороводы водить надо, — огрызается она. — Фарид, не держи меня за идиотку. Если я предлагаю, значит, я чётко осознаю, что делаю, и вывезу эту толпу.

«Хотелось бы верить, конечно. Но сейчас мы в такой заднице, что выбирать не приходится».

— Обоснуй. Можно с этого места с конкретикой? — ровно спрашиваю я.

Алиса деловито прицокивает языком:

— Я полжизни на татами оставила. У меня приличный стаж в единоборствах, — спокойно бросает она. — Я им такую ударную тренировку проведу — они у меня на матах лягут и забудут, как по подворотням шататься. А в моем клубе таким всегда рады, тренеры там мировые, Пристроим твоих хулиганов.

«Нихуя себе расклады. Не девочка, а гребаная шкатулка с двойным дном. Сплошные сюрпризы».

Остаток пути до базы мы проделываем в тишине. Гипнотизирую взглядом светлую макушку, маячащую перед моим лицом, и с каждой секундой во мне всё сильнее разрастается гадкое чувство вины. Какого хрена? Я всё сделал правильно. Расставил границы, рубанул правду. Но почему-то ощущаю себя так, будто ударил бездомного котенка.

Торможу Стрелку у левады. Спрыгиваю на песок первым, протягиваю руку, чтобы помочь, но Алиса меня технично игнорирует. Сама легко соскальзывает с седла, пружинисто приземляясь на ноги. Лицо отстраненное.

Встаю в тень бревенчатого здания, перекидывая поводья. Из дверей тренерской тут же выныривает Дёма. Подбегает, на ходу вытирая лоб рукавом. В глазах немой вопрос: «Ну что, сворачиваем лавочку?».

Смотрю на него с обреченной усталостью. Киваю в сторону девчонки.

— Вон там Алиса стоит. Она проведёт тренировку. Хер его знает, по чему конкретно, но говорит, что вывезет толпу.

Дёма тормозит. Оглядывает тонкую фигуру в облегающих штанах. Молчит пару секунд, а потом криво хмыкает:

— Ну что ж... добро пожаловать, тренер. Погнали в зал. Мы оттуда железо успели вытащить. Пространства хватит.

Алиса коротко кивает и молча идет за ним.

Сука. Ну почему я снова чувствую себя таким конченым?

Додумать эту мысль не успеваю. Со стороны въездных ворот доносится натужный гул дизеля. Стряхиваю с себя оцепенение и выхожу из тени навстречу.

Первой на ступеньки спускается женщина.

— Фарид Азамович? — она сует в мои руки папку. — Здесь списки, ознакомьтесь. Распишитесь за инструктаж по технике безопасности. Группа тяжелая, сразу предупреждаю. Глаз да глаз нужен.

Я её почти не слушаю, потому что из дверей уже начинает вываливаться «контингент».

Толпа разновозрастных пацанов, пара девчонок с агрессивным макияжем и взглядами исподлобья. Гвалт поднимается моментально. Балаган, помноженный на юношескую агрессию.

Боковым зрением цепляю резкое движение. Длинный чернявый парень жестко бьет плечом паренька помельче. Тот спотыкается, летит в пыль, а длинный нависает сверху, зло цедя что-то сквозь зубы и замахиваясь ногой.

Делаю два быстрых шага.

Перехватываю длинного за локоть. Смотрю в его зрачки.

— Энергию не туда сливаешь, боец, — роняю низко. — Хочешь доказать, что ты тут самый опасный — покажешь это в зале на матах. А слабых жрать — это удел шакалов. Усвоил?

Убираю руки. Пацан тяжело сглатывает и коротко кивает.

Толпа с гоготом и матом заваливается в здание. Женщина-сопровождающая с видом глубочайшей скуки ждет, пока я чиркну ручкой в журналах. Расписываюсь на автомате, не вчитываясь. Сую ей бумаги и быстрым шагом иду к залу. Внутри свербит гадкое предчувствие. Шпана неуправляемая, авторитетов ноль, тормозов нет — хер знает, что у них в головах. Вдруг эту мелкую там уже к стене прижали или вообще скрутили?

Бесшумно подхожу, приваливаюсь плечом к дверному косяку. И замираю.

Посреди зала стоит Алиса. Лицо каменное, от той легкой, смешливой девчонки, что полчаса назад травила байки в седле, не осталось вообще ни-че-го. Это… хуй его знает кто сейчас передо мной стоит, но прёт от нее такой жесткой уверенностью, что пробирает даже меня у порога.

Вся эта борзая свора молча, как под гипнозом, сидит перед ней на коленях. Ровными рядами. Все, кроме длинного. Он стоит в упоре лежа на кулаках. Руки у него уже ходуном ходят от напряжения, а на полу натекла приличная лужа пота.

— Мокусо, — негромко, но так, что эхо звенит от стен, чеканит Алиса. — Глаза закрыли.

Все послушно опускают веки.

— Значит так, бойцы. У нас две дисциплины. Ката — это форма, чистая техника и контроль. И кумитэ — контактный бой. Специально для тех, кто привык бездумно махать кочергами на улице, — её голос звучит ровно.

Она неспеша, почти бесшумно подходит к длинному. Тот трясется, челюсти сжал до скрипа, но терпит.

— Мы здесь куем не только тело, но и дух. Вот ты, Расул… Выйди ты сейчас на татами против нормального бойца — тебя размажут в первые же десять секунд. Тебе не выиграть ни одного спарринга, пока ты дерешься на гнилых понтах и тупой уличной агрессии. Но если ты не сбежишь, когда тебя пару раз жестко отправят в нокаут, если найдешь в себе стержень встать и продолжить бой — вот тогда ты станешь по-настоящему сильным.

Она возвращается в центр.

— Мокусо ямэ. Таттэ.

Все сидят.

— Это значит «открыли глаза и встали», — переводит Алиса.

Группа мгновенно вскакивает на ноги. Она обводит их цепким взглядом.

— Правила простые. Говорить можно только тогда, когда я спрашиваю. Перед любым ответом или действием говорите «Ос». Защитной экипировки у вас нет. Техники тоже. Сейчас вы все здесь — нули. Слабее слабых. Весь ваш уличный гонор на матах не стоит ничего. Хотите доказать обратное — доказывайте на деле, а не языком.

Она делает короткую паузу.

— Разбиваемся на пары. Возраст, пол и вес значения не имеют. Ос?

И зал, блять, нестройно, но завороженно гудит:

— Ос!

Ближайшие полтора часа я не могу оторвать от неё глаз. От того, как она ходит, как чеканит слова, как двигается — плавно, хищно, выверенно. Это чертовски красиво. От неё фонит такой бешеной энергетикой, что у меня самого внутри всё стягивается от зудящего желания скинуть обувь, выйти на маты и отработать пару связок.

Смотрю и просто не верю глазам: Расул, который еще недавно пинал мелкого в пыли, сейчас тяжело дышит рядом с ним и вполне сносно, без единого мата, показывает пацану, как правильно докручивать корпус при ударе, чтобы не потерять равновесие.

Под конец тренировки они все опускаются на татами. Садятся на пятки — уставшими, насквозь пропотевшими, но ровными рядами. Алиса опускается на колени лицом к ним. Короткая команда на японском. Она делает поклон с упором на кулаки, и вся разношерстная толпа до единого человека склоняется следом.

Алиса пружинисто поднимается на ноги. Окидывает их потеплевшим взглядом.

— Вы все сегодня отпахали как надо. Красавцы, — её голос звучит уверенно. — Слушайте сюда. Если вы не сольетесь и используете этот шанс, зал станет для вас второй семьей. Там всем плевать, сколько вам лет, кто вы по жизни и какие у вас проблемы за дверью. Это всё шелуха, которая остается за порогом.

Она делает шаг вперед.

— Улица не сделает вас сильными, она вас просто сожрет. А здесь вы соберете себя заново. Вы научитесь не просто махать кулаками, а держать удар. Контролировать свой страх, свою ярость, свою жизнь. За каждое свое достижение, за каждый новый пояс вы будете биться сами, стирая ноги в кровь и выжимая из себя все соки. Рядом всегда будут те, кто прикроет спину и не даст упасть. Выбор за вами. А мы — мы ждем вас на татами. Ос?

— Ос! — хрипло отзывается зал.

Группа рассыпается. Многие обступают Алису, наперебой задают вопросы, кто-то смеется, кто-то в стороне неуклюже, но с азартом пытается повторить выученный блок.

«Вот оно. То самое, ради чего я вообще ввязался во всё это благотворительное дерьмо. Ради чего искал спонсоров и рвал себе нервы. Если завтра хотя бы один из этих пацанов и девчонок вместо того, чтобы бухать по подворотням и искать приключений на свою голову, соберет сумку и придет на тренировку — значит, всё это было не зря».

Толпа вываливается в коридор. Алиса покидает зал последней. Рядом вдруг материализуется Дёма — я его за всей этой суетой даже не срисовал. Перехватывает её у дверей, заглядывая в глаза.

— Слушай, ну ты их просто раскатала. Это было охуенно жестко. Я сам чуть не поседел, когда ты на Расула поперла.

Алиса расплывается в улыбке. Такой теплой и искренней, что меня вдруг с силой бьет под дых острым желанием намертво впечатать её лицо в память. На её щеках проступают глубокие ямочки, стирая весь суровый образ, превращая её в необычайно милую, почти домашнюю девчонку.

— Готовь кимоно, здоровяк, — смеется она. — На следующей тренировке жду тебя на матах. Будем из тебя человека делать.

И легкой тенью выскальзывает на улицу.

«Она что, реально собралась в одиночку на моей кобыле куда-то скакать?»

Поворачиваюсь к Дёме.

— Брат, добей тут текучку по комплексу, ещё проконтролируй, чтобы эта шпана ничего не разнесла на радостях. И наколдуй магическим образом, чтобы к моему дому тачку пригнали.

Он вымученно скалится:

— Базара ноль. Обожаю разгребать всё дерьмо в одно лицо. Чем больше геморроя, тем мне, сука, интереснее жить. Всё организую.

Крепко жму ему руку и выхожу на крыльцо.

Ну точно. Сидит на моей кобыле как влитая. Хозяйка, блядь, медной горы.

Молча подхожу, перекидываю ногу и тяжелым движением запрыгиваю в седло позади неё. Без прелюдий высылаю Стрелку в амплитудную рысь.

Алиса сидит расслабленно, откинувшись назад, чувствую грудью и животом каждый изгиб её спины. В нос забивается её запах — горячий, терпкий после тренировки, смешанный с тем самым сумасшедшим ароматом её кожи.

«Молчит. Обиделась на то, что я ей в лесу наговорил? И с хуя ли меня вообще колышет её настроение?»

— Умеешь удивлять, — роняю низко. — Не ожидал от тебя такого.

Она не оборачивается.

— А я вообще много чего умею, Фарид, — в её голосе игривая нота. — Очень много. Тебе понравится.

«Ну блядь… Запрещенный прием. Так нечестно».

Заставляю себя проигнорировать этот выпад, уводя разговор в безопасное русло:

— Сама выступаешь или тренируешь?

Алиса молчит пару секунд.

— На распутье пока. Думаю, уйти ли в тренеры. Сама на татами выходить больше не хочу. Отвыступалась.

Стараясь не выдать себя, глубоко втягиваю воздух, в котором витает её запах.

— Чего так? — спрашиваю ровно. — Травму словила?

Алиса тяжело вздыхает и снижает тон до загробного шепота:

— О, это был жестокий бой… Моя противница оказалась воплощением первобытного зла. Сначала она откусила мне ухо. Я стерпела. Потом она голыми руками вырвала мне печень и сожрала её прямо на татами под аплодисменты судей. Я ползла к выходу, оставляя за собой кровавые реки, цепляясь зубами за маты… Но быстро поняла, что без печени в большом спорте ловить нечего. Пришлось уйти на пенсию.

«Что за непроходимый сюр? Как вообще с такими людьми строить нормальный диалог? И какого хера я опять давлю лыбу, как малолетка?»

Откашливаюсь, сбивая неуместный приступ смеха, и возвращаю голосу привычную жесткость.

— Я нормально спросил, Алиса. Давай без клоунады.

Алиса снова выразительно цокает языком.

— В тебе проснулся личный интерес? Ой, ну к чему это всё, — тянет она. — Мы же просто приятели. Поболтаем о погоде, пока я тут… — она делает многозначительную паузу. — гощу.

«Ясно, зацепил девчонку. Ничего, перебесится, проглотит обиду и поймет, что я всё сделал правильно».

На подъезде к дому гипнотизировать взглядом её молчаливую спину становится совсем невыносимо.

— Алис, давай только без детских обид, — глухо роняю я. — Я тебе русским языком сказал: мы можем нормально общаться. Дружить, в конце концов.

Она не оборачивается.

— Я не умею дружить с мужчиной, которого собираюсь присвоить, Фарид, — прилетает мне спокойный ответ. — И пиздеть тебе тоже не хочу. Ты можешь тут сколько угодно разводить драму, строить из себя неприступную скалу и читать мне морали. Но давай смотреть правде в глаза: в итоге ты всё равно будешь подо мной. Ну, или я под тобой. Там посмотрим по настроению.