Глаза режет от сухости. Отличный финал. «Уснул за рулем и припарковался в бетонный отбойник» — просто премия года за лучший некролог для утренней сводки.

Телефон на приборной панели взрывается звонком. Мама. Удивительная женщина. У нее локаторы, что ли, встроены?

Сбрасываю скорость и жму на кнопку громкой связи.

— Да, мамуль, — голос звучит хрипло.

На том конце провода слышится легкое шуршание.

— Здравствуй, родной. Как вы там? Как Ева?

«Как Ева?»

Психологи любят жонглировать красивыми терминами. «Сложности социальной адаптации», «депривация», «нарушения привязанности». На деле всё это выглядит куда паршивее. Моя дочь вздрагивает от любого резкого звука. О детском саде даже заикаться бессмысленно.

Она живет в режиме ожидания подвоха. Каждый раз, когда мы садимся в машину, в ее огромных глазах плещется тихая паника — она думает, что я везу ее обратно. А эти ее тайники... Нашел у нее под подушкой кусок хлеба. Она прячет еду. Про запас.

Мы справляемся. Отвоевываем ее у этого страха. А я? Да кого вообще волнует, как я. Сам давно забыл.

С шумом выдыхаю.

— Мы в полном порядке, мам. Всё отлично. Сама ты как?

Мама в трубке выдает тяжелый вздох:

— Ужасно, Фарид. Просто невыносимо. Море, солнце, сплошное веселье... Кошмар какой-то. Да, кстати, мы тут с Мариной наткнулись на твоего бывшего одногруппника. Артёма, кажется.

«Твареныш. В детстве иметь молодую мать — это весело. А сейчас, когда она плавно перешла в статус милфы, на которую откровенно пускают слюни твои же ровесники — бесит так, что кулаки чешутся».

— Надеюсь, ты послала его нахер? — ровно интересуюсь я.

Слышу в динамике возмущенное фырканье.

— Фарид! Что за хамство? Ты почему такой злой?

«А ты почему такая наивная?»

Выдыхаю еще глубже:

— Мам, давай без иллюзий. У него же слюна на ботинки всегда капала при виде тебя. И не только у него... они там все на тебя слюни пускали, не прикидывайся, что не замечала.

Мама коротко смеется:

— Твоя паранойя скоро потребует вмешательства, сынок. Не переживай, я свято блюду свою честь, честь Марины и моральный облик всего побережья.

Остаток пути слушаю, как мать пересказывает последние новости. Проезжаю мимо основного гостевого корпуса и паркуюсь на служебной стоянке.

— Всё, мам, я на месте, пойду работать. Обнимаю, — сбрасываю вызов и с тяжелым шумом выдыхаю.

Выбираюсь из машины. Привычно скольжу взглядом по соснам, по крепким деревянным брусьям левад. Ныряю в кованые ворота конной базы, оглядывая открытый плац. Идеально песчаное поле, расчерченное длинными утренними тенями.

Из бревенчатого здания тренерской, на ходу разминая затекшую шею, выходит Дёма. Подходит, крепко жмет руку.

— Здарова. У нас сегодня плотно, — рапортует он с ходу. — Почти весь табун под седлом, гостей по лесным маршрутам катают.

«Вот и отлично. Пусть работают».

Смотрю поверх ограждения, как на дальнем краю манежа новенький берейтор обкатывает молодого жеребца. Тот психует, грызет железо, пытается встать на свечку, но парень сидит плотно, грамотно и жестко гася рывки.

Прикидывая в уме сегодняшний тайминг, поворачиваюсь к Дёме:

— По нашему спецзаезду всё ровно? Борта на подходе?

Дёма криво усмехается:

— Пришлось логистику на ходу переигрывать. Прошлые транспортники вчера вечером слились. Как их безопасники пробили статус пассажиров — сразу заднюю дали. Юристы в отказ пошли: мол, мы такие риски не кроем, вдруг этот контингент нам сиденья в салоне порежет или вообще автобус разнесет.

— Решил вопрос?

— Нашел частников. Парни с железными нервами.

«Обычная рутина. Сначала все бьют себя в грудь, обещают золотые горы, а как доходит до реального дела — технично сливаются. К этому быстро привыкаешь. Благотворительность — это не про нимб над головой, это про вечный поиск тех, кто не соскочит в последний момент».

Отхожу от Дёмы за стену тренерской. Приваливаюсь плечом к ограждению левады, достаю пачку и выбиваю сигарету. Глубоко затягиваюсь, щурясь сквозь дым на слепящее солнце.

«Зачем ты вообще всё это тащишь, Фарид? Ради чего? Пора уже завязывать, нервы целее будут».

Облокачиваюсь на брус и боковым зрением цепляю тень на песке.

Я её ещё даже не вижу, но, сука, чувствую. Кожей.

Мышцы сводит, едва не трещат позвонки. Накрывает жестко, без предупреждения — перед глазами на долю секунды вспыхивают белые искры, а челюсть рефлекторно смыкается до боли в корнях зубов.

«Обойдётся. Стой ровно».

Медленно выпрямляюсь. В прошитых солнцем лучах вижу, как она идёт. Идёт так легко… Сука, точно так же легко она когда-то по мне потопталась.

Лёгкий ветер перебирает её длинные русые волосы. Короткое платье бьёт по бедрам, подчёркивая бесконечные ноги. Острые каблуки нелепо и совершенно неуместно вязнут в рыхлом песке плаца, но она упрямо прёт вперед.

Прикладываю титанические усилия, чтобы не сорваться и не заорать. Заставляю себя молчать и позволяю глазам в упор смотреть на неё.

Подходит почти вплотную. Не тянет сгрести её в охапку. Не хочется вжаться в её тело так, чтобы захрустели рёбра, и задыхаться от её запаха до спазма в лёгких. Выгорело дотла.

Неторопливо выдыхаю в воздух дым.

— Навигатор сбился, Ириш?

Она сглатывает. Отчетливо слышу влажный щелчок и вижу спазматическое движение тонкой кожи на ее шее.

— Фарид… — ее голос срывается. — Ну сколько можно? Сколько ты еще будешь от меня бегать? Ты правда… ты реально готов вот так просто взять и вышвырнуть всё, что между нами было? Перечеркнуть нас из-за одного раза?

В висках начинает глухо ухать пульс. Кровь приливает к глазам, затапливая мышцы ядовитой злостью.

«Какого хуя ты сюда приперлась? Ты совсем тупая, блять? Да меня от одного твоего запаха наизнанку воротит, я рядом с тобой стоять не могу».

Снова глубоко затягиваюсь. Пепел тлеет у фильтра. Выдыхаю дым в сторону.

— Ну давай побеседуем, раз приехала, — мой голос звучит сухо. — Повестку сама задашь? О природе попиздим, или в красках обсудим, как ты под моего друга раздвинула ноги, пока меня в городе не было?

Смотрю на нее в упор. Ирина резко отводит взгляд.

«Ну и хули ты молчишь теперь? Слова закончились?»

Делает ломаный шаг ко мне. Шпильки беспомощно вязнут в песке. На ее глазах блестят слезы.

— Фарид, ну умоляю тебя, хватит! — с надрывом выдыхает она. — Мы же в хлам были убитые! Я клянусь тебе, я даже половину не помню из той ночи! Это была просто тупая, нелепая случайность!

Сжимаю свободную руку в кулак. «Дыши. Просто ровно дыши, Фарид. Держи лицо».

— Да, Ириш, понимаю, — роняю я с усмешкой. — Жизнь — вообще непредсказуемая штука. Шла по коридору, споткнулась, потеряла равновесие… и совершенно случайно насадилась на чужой член. Обычное дело. С кем не бывает.

Она смотрит на меня широко распахнутыми глазами, часто моргая.

— Да хватит! — срывается она на крик. — Ну переспи ты тоже с кем-нибудь, отомсти, раз тебе так надо! Давай просто всё это забудем, Фарид!

«Забудем, Ира? Что именно мы, блять, забудем? Как ты голыми руками вырвала из меня всю душу, оставив внутри кровавое месиво? Как я ночами сдыхал от желания лезть на бетонные стены? Как не мог сделать и вдоха, чтобы рёбра не ломало от боли? Это забудем? Ну уж нет, нахуй. Такое не забывают».

— А с чего ты взяла, что моя постель пустует, Ира? — роняю я с ледяным спокойствием. — Ты как-то слишком дохуя о себе думаешь. Мир на тебе клином не сошелся.

Вглядываюсь в её лицо. Вижу, как оно искажается, болезненно кривится. Как белки глаз наливаются красным, на дрожащих ресницах собираются слезы, готовые вот-вот сорваться вниз.

«Давай, жми дальше. Дави на жалость, сделай так, чтобы я почувствовал себя еще более конченым ублюдком. Какого хрена ты вообще здесь забыла? Исчезни. Просто испарись, дай мне нормально дышать! Душно, блять, до тошноты, до невыносимости душно».

Сквозь удушливую пелену я слышу звук. Специфический, ритмичный стук копыт и фырканье, которое я узнаю и вычленю из сотен других звуков даже в полной отключке.

«Я что, уже окончательно ебнулся?»

Медленно поворачиваю голову. И замираю. Блять.

Моя Стрелка. Моя личная, сука, неприкасаемая девочка, к которой люди лишний раз подойти не рискуют.

Вскидываю взгляд. В седле сидит… Алиса.

В жестких лучах солнца я вижу только её тонкий силуэт.

«Ты совсем с инстинктом самосохранения попрощалась? Мою лошадь взяла… И сидит ведь, зараза такая, уверенно, как влитая. Нет, этот день меня сегодня точно добьет».

Сверху доносится её звонкий голос. Она растягивает слова, с идеальной интонацией:

— Эй, красавчик! Чего такой грустный стоишь, скучаешь? Айда ко мне, прыгай назад — прокачу с ветерком, мамой клянусь!