Обессиленно падаю лицом ему на колени. Меня трясет. Неконтролируемо колотит.

Чувствую его выдох на коже. По внутренней стороне моих бедер прокатывается рокочущая вибрация его голоса.

— Пиздец, Алис… Чуть не задохнулся, — выдает он с хриплым смешком. — Я тебе всегда даю время на вдох... Еще раз так мне шею бедрами зажмешь — укушу.

«Хотела бы я сказать, что чуть не задушила его случайно. От потери контроля. Вранье. Иногда я хочу перекрыть ему кислород».

Медленно разворачиваюсь. Вжимаюсь грудью в его горячий торс. Веду раскрытой ладонью вверх по шее, нащупывая пульс.

— Наступит день, Фарид, — выдыхаю ему в губы, — и я тебя придушу.

Он щурится. Тяжелые ладони ложатся на мои ягодицы, собственнически вжимая в себя. И смотрит. Этим своим проникающим, темным взглядом, который раз за разом расстреливает меня. А я терплю. Изо дня в день глотаю ноющую боль, ищу ему оправдания и схожу с ума от бессилия.

— Алис, мы всё решили, — рокочет он низким шепотом. — Не начинай.

«Это ты решил. Ты выставил свои условия. А я, как безвольная дура, согласилась на эти крохи, потому что готова сожрать что угодно, лишь бы ты не отвернулся. Жру и не давлюсь».

— Сколько еще? — срывается с моих губ.

Он поднимает руку. Большой палец ложится на мои губы, мягко сминает нижнюю. Фарид наклоняется и прижимается своим ртом. Замираю. Впитываю его запах, послушно забирая то, что он пока разрешает брать.

— Не накручивай себя на пустом месте, — глухо отзывается он.

«Не издевайся… Пожалуйста, прекрати эту пытку. Меня скоро вывернет наизнанку от того, как сильно я больше не вывожу».

— Скоро предки вернутся, — выдыхаю я. — Я уеду из дома...

Его ладони гипнотически скользят по моей спине. Сводят с ума. Приручают, как зверька, уверенными касаниями.

— И что изменится? Мать у меня уже дома, Еву теперь всегда есть кому скинуть на вечер, — говорит он спокойно. — В чем проблема видеться? Тебе своей жизнью жить надо. Двигаться, воздухом дышать, а не только меня по углам караулить.

«А если ты и есть мой воздух? Я хочу жить с тобой. Мне хорошо только тогда, когда ты рядом. Зачем мне делать то, чего я не хочу?»

Веду кончиками пальцев по его скуле.

— Ты просто скажи… сколько? — смотрю ему в глаза. — Знаешь, Фарид, женщина ведь и в семьдесят может собрать вещи и уйти. Назови мне срок. Когда ты перестанешь заставлять меня ждать, пока все отвернутся, чтобы тебя коснуться? Дай мне примерную дату. В мои тридцать пять? В пятьдесят? Когда?

Фарид устало выдыхает. Чувствую, как тяжело опадает под моими ладонями его грудная клетка.

Держусь на голом упрямстве, на одной только силе воли, чтобы не сорваться и не выорать ему в лицо всё, что рвет грудину. Как же невыносимо больно смотреть, когда на людях ты всем своим видом холодно показываешь: она — просто случайная гостья. Чужая. Как мне верить тебе, Фарид? Как, если ночью, в темноте, ты вжимаешь меня в себя, а днем отворачиваешься, превращаешь меня в пустоту? Мне не нужны оды любви. Мне не надо, чтобы ты водил меня за ручку напоказ. Просто… не делай вид, что я — никто в твоей жизни. Что мне еще сделать? Доказывать свою значимость? Стараться еще сильнее, чтобы ты наконец перестал меня прятать?

Он делает медленный, глубокий вдох, выравнивает дыхание. Перехватывает мои ладони, снимая их со своей шеи, и зажимает в своих горячих пальцах.

— Вот именно об этом я сейчас и говорю, — рокочет он тяжело. — Реагируешь на каждую мелочь на разрыв аорты, рубишь с плеча. Максимализм чистой воды, Алис. Как обиженный ребенок.

«Да пошёл ты нахер, Фарид».

Злым движением выдергиваю свои руки из его хватки. Внутри всё горит от обид.

— Ты трахаешься со мной! — срываюсь на шепот.

Его взгляд мгновенно меняется. Тяжелеет, темнеет наливается опасностью.

Фарид смотрит на меня в упор.

— Ты прекрасно знаешь, что я и так на пределе с этой темой, Алис. Тебе обязательно надо добить меня до конца?

Грудную клетку разрывает изнутри. Пытаюсь сделать вдох, но в легких только пыль и пепел.

— Я не смогу, Фарид… — выдыхаю с надрывом. — Я не смогу без тебя. Если ты меня обманешь… если бросишь…

Он не дает договорить. Перехватывает меня за подбородок, вздергивая лицо вверх, и горячий воздух с жадным поцелуем врывается мне в рот. Вминает мои губы жестко, требовательно — не пойму то ли целует со всей дури, то ли пытается заткнуть поток правды.

Зарывается пальцами в мои волосы и хрипит мне в губы:

— Я же сказал, блядь… Никогда не сделаю тебе больно. Никогда. Перестань себя накручивать.

— С огромной радостью перестала бы, — выплевываю я. — Если бы знала, что ты действительно мой. А не прячешь меня по углам, приходя в ночи.

Фарид глухо выдыхает. Пружинистым движением сползает с кровати. Знаю каждый сантиметр этого тела — каждый шрам, каждую тугую мышцу, к которым привыкла прижиматься, которые исступленно целовала в темноте.

Он уходит. Сейчас, когда до подъема остаются считанные минуты. Потому что боится. Боится, что кто-то увидит, как низко он пал.

Падаю лицом на подушку, впечатывая в нее глухой стон.

— До скорых встреч, блядь… — бубню в его спину.

Напряженная спина выпрямляется в проеме. Тяжелый вздох срывается с его губ.

— И это стерплю, — бросает он глухо и бесшумно прикрывает за собой дверь.

Поднимаюсь, иду в душ, чтобы ледяной водой смыть дрожь из коленей. Одеваюсь специально, чтобы спуститься к завтраку. Единственная причина встать — еще раз посмотреть на него.

За длинным столом сидит Фарид — откинувшись на спинку стула, с чашкой черного кофе в огромной руке. Сбоку Азам неторопливо гладит по руке тетю Машу.

«Господи… какое же это недоступное для меня счастье — когда тебя не боятся коснуться при всех».

Сажусь напротив Фарида. Опускаю глаза в тарелку, делая вид, что безумно занята едой. Под столом издевательски веду босой ногой по его штанине, поднимаюсь выше и уверенно упираюсь носком в его пах.

Фарид мгновенно каменеет. Его дыхание на секунду обрывается. Ладонь с силой вцепляется в край стола, и в потемневшем взгляде напротив взрывается сдавленный огонь.

«Страдай, милый… Страдай так же, как я».

На кухню ураганом влетает Ева. С разбегу плюхается на стул рядом с отцом. Спасла. С тягучей неохотой убираю ногу от его паха.

Тетя Маша делает неторопливый глоток чая.

— Алис, ты сегодня с нами?

«Конечно с вами. Я к этой неугомонной кнопке приросла, как к родной». Перевожу взгляд на Еву, смотрю в распахнутые миру чистые глаза. «Я с тобой, малышка. Правда. Только давай не будем сильно привыкать друг к другу. Потому что в любой момент твой папа может решить, что я в вашей семье — лишняя».

Делаю тихий выдох.

— Конечно, — отвечаю мягко. — Мне только в радость.

Тетя Маша тепло улыбается:

— Вот Оля причитала, что ты ветер в поле. А ты сутками из дома не вылезаешь. С Евой возишься с такой искренней радостью, будто тебе эти тусовки даром не сдались.

Открываю рот, чтобы привычно отшутиться — мол, это вообще-то моя будущая профессия, мне по статусу положено. Но поднимаю глаза и натыкаюсь на тяжелый взгляд Фарида.

«Да. Пока ты там взвешиваешь риски, я отлично справляюсь с ролью удобного приложения. Охренительно же устроился, Фарид: днем я идеальная, правильная нянька для твоего ребенка, а ночью — безотказная для тебя. Ты в плюсе».

Натягиваю на лицо светлую улыбку.

— Ева — потрясающая девочка, — произношу звонко. — Я бы вообще с удовольствием пошла к Фариду в дневные няни. На постоянку.

Он ощутимо вздрагивает. Мощные челюсти смыкаются.

— Ему бы это было максимально удобно, — добиваю я и отворачиваюсь к своей тарелке.

Фарид поднимается из-за стола. В его черных, как смоль, глазах сейчас плещется ярость.

— Всем хорошего дня, — рокочет он низким басом. — Малышка, веди себя прилично.

Он делает шаг назад, но перед тем как развернуться, наклоняется ближе ко мне и выдает одними губами:

— И да, Алис. Спасибо.

Доедаем в молчании. Сразу после — везем Еву на занятия.

Выходим из центра и падаем за столик на летней веранде. Тетя Маша неторопливо делает заказ, я цепляюсь пальцами за стакан с ледяным кофе. Ева елозит на стуле — усидеть на одном месте дольше трех минут для нее невыполнимая миссия.

У обочины тормозит тонированный внедорожник. Дверь распахивается, и к нашему столику быстрым шагом направляется эффектная брюнетка.

— Лейла! — Ева первой срывается с места.

Тетя Маша тут же поднимается, обхватывает дочь руками и прижимает к себе.

— Хоть так урвать кусок собственного ребенка, — выдыхает она с мягкой тоской. — Перебежками, пока ты там весь мир с того света не вытащила…

Лейла с улыбкой усаживается за стол.

— С моей работой, мам, я скоро забуду, как мое собственное отражение в зеркале выглядит, — произносит она с легкой улыбкой. — А вы для меня сейчас вообще как приятная галлюцинация.

Тетя Маша молча двигает к ней меню.

— Я тебя предупреждала, — говорит она спокойно. — Наша стезя — это не профессия, Лейла. Это пожизненный приговор.

Маша переводит прицельный взгляд на парковку, провожая глазами отъезжающую машину.

— А кто тебя подвез? — прищуривается она. — Лицо у водителя такое, будто он в девяностых застрял и до сих пор людей в лесу закапывает. Надеюсь, не твой?

Лейла устало усмехается.

— Мам, мужчина? А это вообще кто такие? Вид какой-то вымирающий? Не в курсе, в моей ординаторской не водятся, — парирует она легко. — Говорю же, у меня на поесть времени нет, какие бандиты...

Развешиваю уши, впитываю каждое слово. Мне жизненно важно знать о них всё. Дружить со всеми. Раньше — потому что наивно проецировала на них статус моих будущих родственников. А сейчас — ради того, чтобы они не так сильно на меня обозлились, когда я всё-таки придушу их мерзавца голыми руками.

Отмечаю умиротворение за столом, машинально перевожу взгляд на стул Евы…

Пусто.

Сканирую глазами огромный детский городок. Вижу. На верхней площадке горки. И рядом с ней — женская фигура.

Дыхание застревает в легких, пальцы леденеют от дурного предчувствия. Я помню эту спину. И эти волосы. Та девушка, от которой я увозила Фарида...

Встаю и иду к комплексу. Подлетаю ближе, сквозь гул площадки выхватывая её вкрадчивый, мягкий голос. Ева вжимается в пластиковый борт.

«Идиотка, она до одури боится чужих людей! Отойди от нее!»

Шагаю на мягкое покрытие.

— Вы что-то хотели? — голос звучит глухо.

Девушка поворачивает голову. В первую секунду в её глазах мелькает узнавание, зрачки расширяются, но она тут же берет себя в руки. Идеально выравнивает осанку, с такой уверенностью, что меня мутит.

— Да, — произносит она ровно. — Это ребенок моего… очень не чужого мне мужчины.

Горло перехватывает невидимой удавкой.

— Она Вас не знает. Не пугайте девочку, — выдыхаю я.

Мой голос работает как триггер. Ева отмирает и цепляясь за перила, спешно отползает в другую сторону.

Девушка провожает её взглядом, а потом ухмыляется. Так тонко, снисходительно и невероятно болезненно для меня.

— А-а-а… так вот ты какая. Очередная подружка Фарида.

Она делает показательно тяжелый вздох, сканирует меня с ног до головы.

— Ничего, не напрягайся, у нас такое бывает. Он срывается на леваки, а потом всё равно возвращается ко мне. Видишь ли… с его специфической тягой к жесткости… мало кто справляется. Выбивать из тебя дурь, жестко брать, оставлять синяки во время страсти — не каждая любительница романтики это вывезет.

Руки отключаются. В мышцах вспыхивает резкий рефлекс: доворот на опорной ноге, хлесткий вынос бедра и дикое желание всадить пятку ей в височную кость. Идеальное ура-маваши, чтобы выключить ей свет одной секундой.

Но... Я давала клятву. Не применять силу ради эмоций.

Выдыхаю, разжимаю кулаки. Смотрю в её холеное лицо.

— Мы с Вами не настолько близки, чтобы обсуждать чужие постельные травмы, — произношу я спокойно. — Но чисто по-человечески… я прекрасно понимаю его желание Вас ударить. Поверьте, более приятных людей он пальцем не трогает.

Она едва заметно дергается. Её лицо каменеет, но она быстро берет себя в руки и натягивает обратно ухмылку.

— Ну, удачи. Было… весьма познавательно, — бросает она с легкостью, разворачивается на каблуках и уходит.

Мне требуется время, чтобы заставить легкие снова работать. Она ведь специально это сделала? Выцепила нас, прицелилась и хладнокровно всадила этот ядовитый шприц мне в вену.

Не верю. Я же знаю его. Не может быть такого, чтобы он прятал меня потому, что планирует вернуться к ней. Или… может? Господи, как же чешутся руки достать телефон, набрать его номер и просто орать в трубку до сорванного голоса, выбивая правду. Какая же я становлюсь проблемная... Наверное, он скоро вышвырнет меня.

С верхней площадки с глухим стуком спрыгивает Ева. Подходит вплотную, задирает голову и смотрит на меня требовательным взглядом, игнорируя только что разыгравшуюся драму.

— Полезли на паутину, — командует она. — Меня там за задницу подсадить надо, я не дотягиваюсь.

Пальцы дрожат так, что я прячу их в карманы.

«Малышка, я сейчас даже вдохнуть нормально не могу, какая паутина».

— Пошли-ка к столу, — с трудом выдавливаю я. — Мне нужно допить кофе, пока я в обморок не рухнула.

Ева покладисто кивает, и мы плетемся обратно на веранду.

Только я успеваю рухнуть на свой стул, как натыкаюсь на тяжелый взгляд Лейлы. Она прищуривается, смотрит в сторону парковки, и брезгливо морщится.

— Снова Ира в эфире? — спрашивает Лейла с ледяным раздражением. — Ей пора бы лечиться принудительно, а не разговоры с ней разговаривать.

«Да уж. Отвратительная, неадекватная сталкерша с фиксацией. То ли дело я — милая, тихая, дружелюбная маньячка-отличница, которая сутками караулит чужого взрослого мужика и добровольно трется возле его семьи».

Делаю выдох.

— Не имела чести быть представленной, к сожалению, — отзываюсь я глухо.

Тетя Маша ставит свою чашку на блюдце.

— Бывшая Фарида, — произносит она ровно. — Они разошлись давно, еще до того, как Ева появилась. Но эта мадам периодически выходит из сумрака и устраивает дешевый театр одного актера. Ей бы к хорошему мозгоправу, на жесткую медикаментозную терапию, а она всё за прошлое цепляется, никак не смирится.

Я ее даже понимаю. Обещайте, что закроете меня в палате и вколете лошадиную дозу транквилизаторов, когда меня вот так же переедет.

Лейла ласково треплет Еву по макушке и переводит взгляд на дорогу. К обочине снова бесшумно подкатывает черный танк.

— Ладно. Пора возвращаться. — бросает она.

Тетя Маша с тревогой вздыхает.

— Дочь... сделай одолжение. Не садись ты в машину к этому решале. Меня от одного его вида мороз по коже продирает.

Лейла поднимается, плавно закидывая ремешок сумки на плечо.

— Мам, — она спокойно улыбается. — Мне достаточно одного выверенного движения, чтобы человек спустил всю свою кровь за сорок секунд. Так что кто с кем сейчас рискует ехать — это еще большой вопрос. Всё, я побежала!

Тетя Маша смотрит потемневшим взглядом.

— Зря ты такая самоуверенная, дочь, — негромко произносит она. — Анатомия — это, конечно, хорошо. Но не забывай, что хирургия еще ничего не придумала от разбитого сердца. А это, поверь, такая боль, от которой можно просто не очнуться.

«В точку. Вот и я сейчас живая только потому, что Фарид, как аппарат ИВЛ, милостиво позволяет мне дышать».

Мы молча возвращаемся к еде. Ева сосредоточенно ковыряет десерт. Тишину веранды вспарывает вибрация мобильного. Тетя Маша берет трубку, слушает буквально пару секунд, и я вижу, как ее лицо теряет все краски.

— Алис… — она сбрасывает звонок. — У меня на работе ЧП. Жесткое. Мне надо лететь туда сейчас, секунда в секунду. Доберетесь до дома на такси?

Делаю ровный глоток кофе.

— Без проблем. Добьем с Евой паутину и поедем. Езжайте спокойно.

— Спасибо, девочка, спасаешь! — скомканно выдыхает она и, бросив на столе обед, пулей срывается к парковке.

Доедаем, и Ева тащит меня к огромной веревочной паутине. Из тех, кому здесь на площадке больше двенадцати — только я. Быстро подсаживаю ее под худую спину, показываю, куда ставить ногу и как грамотно переносить вес, чтобы не сорваться. Спрыгиваем на резиновую крошку и топаем к парковке.

Достаю телефон, залезаю в приложение, чтобы вызвать такси.

В паре метров от нас щелкает замок седана. Дверь распахивается. Из салона выходят двое.

Они идут к нам.

Сгребаю Еву в охапку, вжимая в себя с такой силой, что мелкая испуганно дергается и тихо вскрикивает.

Они делают еще два шага, отрезая нас от тротуара. Всё происходит в будничной тишине. Тот, что ближе, останавливается и не мигая смотрит на меня.

— Девчонку отпусти и шагни назад, — цедит он прокуренным голосом.

В ушах поднимается звон.

— Пошли вон, — хриплю я.

Палец наощупь вжимает кнопку последнего вызова на экране. Гудок. Один. Второй. Давай же...

Мужик делает неуловимый рывок. Мой телефон с хрустом вылетает на асфальт, и экран заливает чернотой под ударом тяжелого ботинка. Меня жестко сгребают за волосы на затылке, дергая на себя. Чужие пальцы впиваются в челюсть, а в висок бьет табачный выдох.

— Нам только за мелкую платили, — роняет он мне в ухо с ледяной скукой. — Но раз ты такая идейная — поедешь довеском. Пацаны давно свежих не мяли, живой точно не выйдешь. Дернешься — сломаю шею обеим прямо здесь.

Нас с силой швыряют на заднее сиденье. Дверь захлопывается. Тот, что держал меня, падает рядом, второй прыгает за руль и с резким визгом резины, вбивая педаль в пол, выезжает с парковки.

Ева вжимается в мои ребра. Сквозь тонкую футболку, чувствую, как сумасшедше колотится ее крошечное сердце. Сижу в ледяном ужасе, стискиваю ребенка в руках, и понимаю, что у меня нет ни единой мысли, что теперь делать.

Машина едет ровно. Никаких гонок, никаких визгов на поворотах. Водитель плавно перестраивается, сбрасывает скорость перед камерами, пунктуально включает поворотники. Мужик рядом со мной откинулся на спинку и смотрит в окно.

Никогда в жизни мне не было так страшно. До тошноты, до черных пятен перед глазами. Моя жизнь сейчас вообще не имеет значения. Я сжимаю пальцами худенькие плечи ребенка, который уткнулся мокрым лицом мне в ребра и дрожит так, что у меня вибрирует грудная клетка. Ева… Которая и так за свою крошечную жизнь натерпелась.

Едем долго. Городской пейзаж сменяется трассой, потом машина сворачивает на ухабистую дорогу. Водитель матерится сквозь зубы на кочках. Вскоре по обе стороны вырастает поселок с высоченными заборами. Машина тормозит у ворот.

Мужик, сидящий рядом со мной, тяжело выдыхает и щелкает ручкой двери:

— Короче, я пошел к заказчику. Раскидаю чё-кого, бабки заберу. Пока нал на руки не получу — девчонка сидит здесь. Головой отвечаешь.

Он хлопает дверью и скрывается за калиткой.

Мои руки трясутся нещадно. Надо что-то делать. Думай, Алис. Думай!

Водитель шумно втягивает воздух носом.

— Покурить хочу, — цедит он глухо. — При ребенке дымить не буду, не изверг. Выползай давай со мной на воздух, чтоб я тебя видел.

Он выходит. Тянусь непослушными пальцами к ручке, открываю дверь и буквально выползаю наружу, прижимая Еву к себе. Она вцепляется в мои джинсы мертвой хваткой. Растерянная, с огромными от ужаса глазами, жмется к моим ногам, прячась, как зверек.

Наклоняюсь к ней, касаясь губами макушки.

— Девочка моя, — шепчу на срыве дыхания. — Встань на ножки. Пожалуйста, солнышко. Отпусти меня на секунду.

Медленно выпрямляюсь. Ставлю Еву за свою спину.

Смотрю на курящего мужика. Очень высокий. Плечи литые, шея толстая — сто процентов железо тягает, масса огромная. Есть ли оружие?

В голове всплывает старая мысль: «Страх перед боем живет ровно до первого шага. Страх — это мысли о будущем. А в бою будущего нет, есть только рефлекс и настоящая секунда. Прими решение, и тело всё сделает само».

Делаю плавный шаг к нему.

— Можно тоже покурить? — голос звучит хрипло.

Он затягивается, медленно выпускает дым в сторону и лыбится.

— Сейчас девчонку сдадим, я тебя трахну, — роняет он буднично. — Потом дам покурить. И прикурить тоже.

Всё происходит за одну секунду.

Уширо-маваши. Моя пятка на противоходе влетает ему точно в челюсть, чуть ниже виска.

По стопе через кроссовок бьет вибрация — бить без защиты по живому черепу безумно больно, кости стопы простреливает вспышкой.

Он не успевает понять, что произошло. Его глаза стекленеют. Огромное тело шатается и валится на обочину, поднимая пыль.

Не могу дышать. Легкие горят.

Разворачиваюсь, подбегаю к Еве, хватаю её поперек живота и впрыгиваю на водительское сиденье, переталкивая ребенка через подлокотник на пассажирское место.

Ключ в замке. Педаль в пол.

Машина выкидывает из-под колес гравий.

Только бы выехать. Только бы найти людей. Выскочить на трассу, тормознуть любую встречку, забрать телефон, набрать Фариду…

Громкий хлопок сзади. Глухой металлический удар, от которого вибрирует весь кузов. Живот сводит ледяной судорогой.

Выстрел. В багажник.

У них всё-таки было оружие.

— Пригнись! В пол, Ева, ложись вниз!! — ору я дурниной.

Второй выстрел. И оглушительный хлопок лопнувшей резины. Заднее правое колесо взрывается.

Машину швыряет влево. Вжимаю педаль тормоза, пытаясь выровнять траекторию. Вижу, как на нас стремительно летит бетонный столб. Выкручиваю руль вправо до хруста в связках. Металл с жутким скрежетом вспарывает обочину, машину заносит боком, и нас с вбивает в кювет.

Реальность распадается на рваные кадры. В ушах стоит плотный гул. Не слышу ни собственных мыслей, ни того, как кричит Ева. Всё происходит на автопилоте.

Вцепляюсь в ребенка и вываливаюсь из покореженной машины.

Рывок. И я уже бегу.

Петляю, резко уходя в сторону от дороги. Мозг обрабатывает картинку с задержкой, будто просел сигнал: вот стена высокой травы, вот ветки кустов хлещут по лицу, вот снова смазанное зеленое пятно. Совершенно не чувствую веса Евы, словно она ничего не весит.

Под ногами чавкает сырая земля, и впереди блестит узкая река.

«Только бы не глубокая, Господи, только бы не с головой».

На ходу сбрасываю кроссовки, наступая на задники. Подхватываю их свободными пальцами и, крепко прижимая к себе ребенка, с разбегу влетаю в воду. Холод обжигает по пояс. Дно вязкое, скользкое, но я пру вперед.

Выбираюсь на крутой берег, цепляясь свободной рукой за корни. Бросаю кроссовки на траву, в секунду натягиваю их на мокрые ступни и снова срываюсь на бег.

Я не задыхаюсь. У меня ничего не болит. Из года в год я наматывала километры с утяжелителями на ногах, бегала кроссы с тяжеленными медболами. Кажется, бью все мировые рекорды. Очень странное чувство. Никогда такого не испытывала. Полная отключка сознания.

Останавливаюсь только тогда, когда понимаю — мы глубоко в лесу.

Деревья смыкаются над головой. Влажный полумрак. И тишина.

Мысли начинают пробиваться сквозь адреналиновый щит.

Шуметь нельзя.

Осторожно ставлю Еву на землю. Она непрерывно дрожит. Всхлипывает и глотает воздух. Смотрю в ее лицо — глаза огромные, стеклянные от ужаса, часто-часто хлопают влажными ресницами.

Мне нужно вернуть ее в реальность.

— Ты чего глаза пучишь? — выдыхаю я негромко. — Знакомых моих не узнала, что ли?

Она замирает. Хлопает ресницами еще быстрее и выдает дрожащим шепотком:

— Не похожи…

Перехватываю ее ледяную ладошку.

— Ну да, не самые симпатичные ребята, — соглашаюсь я. — Как думаешь… тут можно белку поймать?

Ева давится очередным всхлипом.

— Не хочу-у-у бе-е-елку…

Надо мыслить логично. Это же не тайга на тысячи километров. Где-то в этом массиве находится база, где работает Фарид. А через пару километров от нее — дом Азама и тети Маши. Мы в кольце, мы точно где-то рядом.

Выдыхаю.

— Не хочешь белку? А кого хочешь? Заказы принимаются. Тебе вообще никто не рассказывал, как в лесу ориентироваться?

Ева громко шмыгает носом:

— За-а-айца хочу... Дед говорил, что у деревьев мох растет там, где юг. Или север. Я забыла.

«Азам — потрясающий человек. Золотой дед, знать бы еще, в какой стороне света дом, и цены бы этому мху не было».

Увожу нас подальше от просек. Если те ублюдки сунутся следом, то сто процентов пойдут по открытым тропам. С каждым шагом становится ощутимо прохладнее. Влажность пробирает до костей. Снова подхватываю Еву на руки — она легкая, но мои мышцы уже начинают гореть. Интересно, сколько мы вообще так идем? Час? Два?

Лес темнеет стремительно, как будто кто-то выкручивает ручку яркости на минимум. Сажусь у основания дерева, затягиваю Еву к себе на колени, укутываю руками, чтобы хоть как-то согреть.

Малышка жмется ко мне.

— Алис... а тут волки или медведи есть? — шепчет она совсем тоненько.

«Я хреново училась в школе, особенно по части биологии, но вроде бы в наших широтах никто никого не ест. По крайней мере, я ни разу в новостях не видела, чтобы в этих краях кого-то сожрали».

— Нет, конечно, — глажу ее по спутанным волосам. — Только зайцы и белки. Толстые, ленивые белки.

Она еще сильнее вжимается в мои ребра. Не знаю, есть ли вообще смысл идти дальше в темноте. Да, мы должны выйти к людям. Но в потемках мы скорее ноги переломаем или пойдем по кругу.

Сумрак сгущается. Лес оживает сотнями пугающих звуков: где-то хрустит ветка, вечно что-то шевелится в кустах, зрение уже не справляется с тенями.

Ева резко вздрагивает.

— Алис... тут волки.

Прижимаю ее к себе еще крепче.

— Малыш, тебе кажется. Это белки по веткам скачут...

Она цепенеет.

— Нет, Алис. Волки.

Поворачиваю голову. И кровь стынет в венах.

В плотном сумраке, всего в паре десятков метров от нас, вырисовываются темные силуэты. Четыре мощные лапы. И две огромные, опущенные к земле морды.

Внутренности сводит ледяным, парализующим ужасом.

«Надо было бежать дальше. Надо было сидеть у реки. Сука...»

Наклоняюсь к уху Евы. Губы не слушаются.

— Малышка, слушай меня внимательно, — шепчу я. — Сейчас я с ними поиграю... побегаю. А ты со всех ног беги в другую сторону. Ищи дерево с ветками пониже и лезь наверх. Поняла?

Она не спешит слушаться. Вцепляется в меня так, что не оторвать.

В повисшей тишине я отчетливо слышу хриплое звериное дыхание. Они делают шаг к нам.

Смотрю на надвигающиеся силуэты и сглатываю ком в горле.

— Ну зачем вам девочка... — шепчу обречённо. — Там же и грызть нечего...