Стою по пояс в воде. Ева висит на моей левой руке. Сбоку, подплывает одна из старших девчонок. Сверлит меня требовательным взглядом.

— Здрасьте, Фарид Азамович! — выдает она. — А помните, мы в прошлом месяце на фест ездили? Нас там фотограф щелкал, а фоток ни в группе, нигде так и нет. Они вообще будут или всё?

Заставляю себя сфокусироваться. Вырваться из собственных мыслей.

— Будут, — отвечаю ровно, стараюсь звучать как обычно. — Фотограф сырые исходники не отдает. Сейчас свет сведет, лица вам замажет, где моргнули, и на днях закину ссылку на облако в ваш чат. Не паникуй, выложите вы свои сторис.

С берега летит зычный голос Натальи Сергеевны:

— Фарид Азамович! Пока у нас тут никто благополучно не утонул, давайте закругляться! Там газель пришла, надо разгрузить.

Перекидываю Еву на другое плечо.

— Принял, Наталья Сергеевна! — кричу в ответ. — Дайте им десять минут и гоните на берег сушиться! Сейчас выйду, всё разгрузим!

Голова идёт кругом. До пульсации в висках. Хочется набрать полную грудь воздуха и заорать на весь лес так, чтобы сосны задрожали: «Да отъебитесь вы все от меня! Просто оставьте в покое!»

Не могу сделать ни шагу. Не могу думать. Стою посреди озера в окружении толпы людей и чувствую, как иду ко дну. Как просто захлебываюсь собственной беспомощностью и тоской.

В паре метров от меня, двое здоровых пацанов со смехом сцепили ладони в замок. Алиса, хохоча вместе с ними, легко опирается ладонью на плечо одного из парней и ставит узкую стопу на их руки. Пацаны синхронно подкидывают ее вверх.

Она взмывает над озером — гибкая, мокрая, нереальная. Взлетает высоко, безупречный прогиб спины, хищная кошачья грация в каждом движении. Она входит в воду идеальной рыбкой, оставляя после себя лишь расходящиеся круги и восторженный ор подростков.

Смотрю на то место, где она ушла под воду.

«Как же я, блядь, без тебя буду? Алис… Как я буду без тебя дышать? Только не смей меня оставлять. Сука, что же ты творишь…»

Озеро выплевывает нас на берег по частям. Подростки с синими губами стягиваются к тропинке. Ева снова безнадежно путается в футболке, пытаясь просунуть голову в рукав, и тихо пыхтит от возмущения.

А я стою на влажном песке и снова зависаю на Алисе.

Она замерла у кромки воды. Мокрые, потемневшие волосы тяжелыми прядями липнут к плечам. Хочется рухнуть на раскаленный песок у ее ног. Ткнуться лицом в ее колени, обхватить руками, тереться о них, как прирученный, израненный зверь, и дышать ею, пока у меня еще есть это право. Если оно вообще еще есть.

Голос Натальи Сергеевны бьет по ушам:

— Так, банда водоплавающих, строимся! Ваша главная задача — вести себя так, чтобы не убить во мне желание вывозить вас за пределы забора в будущем! Шаг влево, шаг вправо, косяк с дисциплиной — и в следующий раз поедете на экскурсию в городскую библиотеку. Всё уяснили? Топаем к корпусам!

Начинаем подниматься по склону. Спину начинает тревожно покалывать. Алиса сровняла шаг и теперь идет чуть позади, по левую руку. Стараюсь держать спину неестественно ровно.

Мы идем молча. Минуту, вторую.

«Что ты молчишь? Перевариваешь? Поняла, что я ни хрена не тот, которого ты себе нарисовала в голове? Так скажи это вслух. Сразу. Не тяни, сука, не мучай меня… Какой же я непроходимый долбоёб. Позволил себя вскрыть, подставил горло, дал поиграть с собой».

— Я просто… — тихо произносит она.

Ее голос вливается в уши, как пение мифической сирены — тягучий, парализующий волю, заставляющий сердце сбиться с ритма.

— Я не так себе всё это представляла, — Алиса смотрит под ноги. — Они ведь совсем обычные. Смеются, выпендриваются друг перед другом, дурачатся. Как будто живут дома, с родителями, и у них всё хорошо.

Оборачиваюсь к ней. Солнце пробивается сквозь густые кроны сосен, ложится на ее лицо золотистыми мазками, подсвечивает влажную кожу и пушистые ресницы.

— Учреждение хорошее, — отвечаю ровно. — Руководство адекватное, палками их там никто не бьет. Да и вообще, Алис, дети — это везде дети. Дай им солнце, воду и немного свободы — они будут беситься и ржать, независимо от того, какой пиздец у них написан в личном деле.

Алиса тяжело вздыхает.

— Но почему их тогда так много здесь? Почему их никто не забрал в семью?

Господи, девочка моя… Звучи. Просто продолжай говорить со мной.

— Потому что очередь на усыновление стоит только за здоровыми малышами со статусом, — произношу я тихо. — Всем нужны розовощекие младенцы, которых можно слепить под себя. А если ребенок попадает в систему подростком — его шансы равны нулю. Кому нужен колючий детдомовец с переходным возрастом, травмами и генетикой, которую все боятся? Их забирают только в одном случае — «прицепом». Если кто-то усыновляет младшего брата или сестру, а разлучать по закону нельзя.

Помогаю Еве перешагнуть через толстый корень и продолжаю глухо:

— Для многих из них, у кого на воле нет вообще никого и ничего, детдом — это даже плюс. Досидят до совершеннолетия, государство обязано будет выдать им жилье. Тут слишком много нюансов, Алис. Мы давно перестали возить им бабки, шмотки или игрушки — спонсоры и так заваливают их этим барахлом. Им не вещи нужны. Им нужны впечатления, эмоции, встряска. Нормальное человеческое общение, чтобы они понимали, как устроен мир за их забором.

Доходим до базы, вытаскиваем из автобуса баулы, припрягаю старших пацанов разгружать спортивный инвентарь.

Следом вытаскиваем на центральную поляну массивный мангал. Пока парни с энтузиазмом, перебивая друг друга, таскают мешки с углем и раздувают огонь, вскрываю пластиковые ведра с замаринованным мясом. Начинаю закидывать куски на раскаленную решетку. Жар тут же обдает лицо, мясо шкварчит, стреляя соком, над поляной поднимается густой, вкусный дым.

На заднем фоне нарисовывается Наталья Сергеевна. Встает неподалеку и сообщает на весь лагерь:

— Не, девчат, вы только посмотрите на них! А то всё ныли: «Мы не умеем, мы устали». Оказывается, наши парни вон чего могут, если их правильно организовать! Всё, тетю Галю с пищеблока торжественно отправляем в оплачиваемый отпуск, а этих к котлам приковываем. Я теперь с вас, мужики, живыми не слезу.

Пацаны польщенно гогочут, заметно расправляя плечи и пытаясь казаться еще шире, чем есть.

Кручу решетку, глаза работают в автономном режиме, постоянно выхватывая из толпы две мои самые главные мишени.

Алиса смеется с девчонками у беседки, а Ева тем временем подозрительно активно шуршит в густых кустах шиповника.

— Па-а-ап! Смотри, ящерица! Сама поймала! — орет она, сияя так, будто нашла философский камень.

Тяжело, со смешком выдыхаю через нос.

— Отлично, гроза фауны, — рокочу низко, щурясь от дыма. — Добытчица в семье — это всегда плюс. Только за хвост ее не держи. Будешь потом с одним куском жопы по лагерю бегать.

— Ну батенька, какая же «жопа» при детях! — возмущается Наталья Сергеевна. — Сказали бы «хвостовая часть», ну или «филейная» на худой конец!

Пацаны у мангала прыскают от смеха.

«Батенька сейчас хочет только одного, Наталья Сергеевна. Бросить на хрен эти щипцы, сесть под ближайшую сосну, сгрести свою сладкую, невозможную девочку в охапку и просто вдыхать ее запах. Почувствовать — она здесь. Со мной. Моя. Блядь, на сколько меня еще хватит? Сколько я еще вывезу эту пытку?»

Мясо доходит быстро. Отхожу в сторону, падаю на раскладной брезентовый стул в тени деревьев и машинально перебираю струны старой, потертой акустики, которую притащили ребята. Ева носится по поляне.

А Алисы нет. Ее вообще нигде не видно.

«Ну да. Логично. Зачем я ей сейчас сдался, когда вокруг столько жизни?»

Рядом на поваленное бревно опускается один из старших. Кажется, Егор. Сидит, ссутулившись, и исподлобья сверлит взглядом мои пальцы на грифе.

— Классно рубите, — глухо выдает он. — У нас Костян был, волонтер, приходил аккорды показывать. А потом слился. То ли переехал, то ли баба появилась, хрен его знает. Короче, не до нас теперь.

Вскидываю глаза на его напряженное лицо.

— Значит, найдем вам нового Костяна. Свято место пусто не бывает, — рокочу спокойно. Перехватываю гитару за гриф и протягиваю ему: — Сбацаешь?

Егор коротко кивает. Забирает инструмент, привычно перекидывает ремень, но по струнам не бьет. Его взгляд притягивается к девчонке, которая сидит на траве чуть поодаль и старательно заплетает косу младшей подружке. В его глазах столько режущей, взрослой боли, что мне самому становится тесно в груди.

Откидываюсь на спинку стула.

— Твоя зазноба? — негромко спрашиваю я.

Он не поворачивает головы. Только кадык дергается на худой шее.

— Если бы… — голос у пацана ломается. — Там всё сложно, Фарид Азамович. Я весной выпускаюсь. А ей еще год тут париться после этого. И я… я больше уходить отсюда не хочу. Всю жизнь мечтал за забор свалить, а теперь — как отрезало. Я рядом хочу быть. Чтобы она тут одна не оставалась.

«Да, Егор… У каждого свой пиздец».

Наклоняюсь вперед.

— Увольнительные и выходные никто не отменял, — говорю жестко. — Будешь приезжать. А пока она здесь, под присмотром и крышей, у тебя есть год форы. Чтобы как мужик встать на ноги. Сделать ремонт, чтобы, когда она отсюда выйдет, ты привел ее не на голый вонючий матрас. Строй, если она тебе действительно нужна.

Егор молча кивает. Сгибает пальцы, и над поляной вдруг плывет чистый, правильный перебор. Смотрю на его ссутуленные плечи и делаю в голове железную пометку: надо поднять связи, перетряхнуть контакты и найти им нормального волонтёра. Не для галочки, а такого, с душой. Чтоб приезжал, садился с ними на это самое бревно и просто учил их рвать струны, выплескивая в музыку всё то, что не получается сказать словами.

Пора садиться за столы. Оглядываюсь раз, другой. Алисы нет. Где она? Сорвалась и уехала в город, устав от табора? Или ушла в лес с кем-то из пацанов, смеясь над их шутками? Дышать становится тяжело.

Рефлексы ловят за спиной едва уловимое движение.

На мои глаза опускаются нежные ладони. Отсекают свет, шум, весь день. В груди полыхает обжигающее тепло.

Одна ее ладонь дразняще скользит ниже, по щеке к губам, и тонкие пальцы мягко, настойчиво проталкивают мне в рот крупную ягоду.

Прикусываю. Взрыв вкуса нагретой солнцем малины — терпко-сладкой, сочной, пахнущей хвоей и её теплой кожей. Замираю. Впитывая в себя этот момент, этот вкус и то, как она сейчас близко. Никогда в жизни, ни разу я не был так сумасшедше рад ягоде.

Алиса обходит стул и плавно устраивается рядом, ставит на колени пластиковое ведерко, до краев засыпанное спелым рубиновым бархатом.

— Увидела, как ваши старшие орлы кустами куда-то потянули, — произносит она с легкой усмешкой. — Решила проследить. Мало ли... А там вот. Малинник целый.

Она сидит совсем близко. Хлопает своими пушистыми ресницами и смотрит на меня так… искренне, жадно, открыто. Блядь, Алиса…

Она моргает и звонко, с совершенно естественной заботой окликает мою дочь:

— Ева! Ты там опять кого-то выслеживаешь в траве? Бросай охоту, я тут по ягоду сходила...

Еду сметают со скоростью саранчи. А дальше поляна превращается в один живой организм: летает мяч, у костра хрипло, срывая голоса, орут песни под гитару, не попадая в ноты, но вкладывая всю душу.

К одиннадцати часам над остывающим лагерем снова гремит голос Натальи Сергеевны:

— Отбой! Все по срубам. Кто после сигнала высунет нос за дверь — лично прибью степлером к ближайшей сосне, а завтра весь день будете чистить картошку на весь лагерь! Погнали, кому говорю!

Стою в тени, привалившись плечом к стволу дерева. Смотрю, как отблески костра пляшут на лице Алисы. Ева устроилась у нее на коленях, и Алиса задумчиво перебирает тонкие светлые пряди моей дочери, глядя на огонь.

Поднимаемся в свой сруб. Мелкая, ушатанная эмоциями и кислородом, падает на кровать и отрубается еще в полете.

Беру полотенце и иду в душ.

Выхожу. В комнате полумрак, только лунный свет пробивается сквозь деревянные жалюзи. Ева безмятежно сопит у стены.

Алиса стоит у окна. Голодно скольжу по ней взглядом. Она не оборачивается.

— Я чуть не померла сегодня, Фарид… Пока весь день делала так, как ты сказал. Пока старательно скрывала твою позорную тайну… Меня.

«Господи, девочка… Да ты в своем уме вообще? Какой, на хрен, позор? Ты — единственное, чем я сейчас вообще дышу».

Перехватываю ее за талию.

— Пошли, — рокочу глухо. — Двигаем за дверь. Иначе я прямо сейчас забуду, что в метре от нас спит ребенок, и очень доходчиво объясню, какую херню ты несешь.

Молча спускаемся к берегу. Озеро замерло — черное, густое, лунный свет режет гладь дрожащим серебряным лезвием.

Алиса останавливается. Поворачивает голову, поднимает лицо... В ее глазах сейчас столько омута, что любой водоем — лишь жалкая лужа. Миллиарды метров затягивающей глубины, в которой я уже захлебнулся.

Сгребаю ее и прижимаю к себе. Алиса подается навстречу.

— Алис… не переворачивай, — рокочу глухо. — Я тебя не прячу. Я просто оставляю дверь открытой. Чтобы ты могла спокойно уйти в любой момент.

Горячие ладони медленно оглаживают мою каменную спину.

— Никогда, Фарид, — выдыхает она тихо. — Никогда тебя не отпущу.

И всё. Я конченая скотина. Эгоистичный ублюдок, который больше не в силах выдать ни единого звука.

Наклоняюсь. Трусь губами о ее нежную скулу и впиваюсь в ее рот. Сминаю губы голодным поцелуем, забирая ее себе.

«Наконец-то, блядь… Дышу. Впервые за весь этот чертов день».

Она отрывается от моих губ, остаюсь с приоткрытым ртом, воздух в горле пересохший, горячий, и я реально забываю, как дышать. Её ладони скользят по моей груди вниз, ногти чуть цепляют футболки. Она плавно, ведёт руками по моему животу, по резинке штанов, и встаёт на колени. Я смотрю сверху вниз и, блядь, теряю реальность.

Пальцы ныряют под резинку, проходятся по животу ниже, член до боли упирается в ткань. выдыхаю сквозь зубы:

— Охуеть…

Я застываю.

— Алис, блядь… — хриплю я. — Встань. Поднимись, я кому сказал…

Но она не слушает. Пальцы ныряют под резинку, оголяя член, упершийся в ткань до тупой боли. Смотрю на нее сверху вниз и ощущаю, как земля уходит из-под ног.

Припухшие от поцелуев губы. Влажный, пьяный взгляд. Доверчивая, маленькая девчонка, которая отдается мне.

Она осторожно, трепетно касается губами головки — едва-едва, пробуя на вкус. В ушах начинает взрываться пульс. Когда ее тёплый, влажный язык делает первое движения, обводя контур, у меня вырывается глухой, сдавленный рык.

Зарываюсь пальцами в ее волосы у корней.

— Дыши… — голос садится до сухого шепота. — Дыши через нос, маленькая… Не торопись.

Она принимает меня глубже. Тугая, обжигающая гладкость ее рта, ритмичное движение, вибрация горла — каждый сантиметр выбивает из меня последние мысли. Подаюсь бедрами вперед, чувствую, как она сжимает меня языком.

— Глубже возьмёшь?

Она кивает. С моим членом во рту, наполненная им до отказа.

Начинаю двигаться чаще. Алиса постанывает, горловой звук вибрирует по стволу, сжимаю её волосы крепче, контролируя глубину.

— Маленькая… скоро кончу, — мой голос ломается на грани рыка. — Скажи, куда. Внутрь хочешь? Или на лицо?

Она пытается отстраниться, я позволяю ей выскользнуть почти до головки, задерживаю. Её голос — хриплый, сбитый, но такой развратный в своей искренности:

— Как хочешь…

Этого достаточно. Всё.

— Конечно внутрь, — цежу я и толкаюсь бёдрами сильнее.

Спазм удовольствия скручивается в паху и выстреливает — горячо и обильно. Чувствую, как она сглатывает, как сжимается вокруг меня, принимая всё до капли. Перед глазами — белая муть, в ушах — гул. Выхожу из неё медленно, сквозь ватное марево в глазах, смотрю вниз… а она облизывает губы.

Опускаюсь к ней, зарываюсь пальцами в волосы на затылке, сжимаю. Она смотрит — губы раскрыты, припухшие, влажные после моего члена, ждут. Глаза пьяные, плывущие от желания. Прижимаюсь всем телом и толкаю язык глубоко ей в рот.

Руки накрывают её грудь, мнут через футболку, пальцы находят соски, сжимают грубо — так, что она всхлипывает мне в поцелуй. Задираю футболку вверх, стягиваю, лифчик летит следом, отрываюсь от её губ только чтобы развернуть её ко мне спиной.

В свете луны её кожа светится — изгиб спины, талия, рассыпанные по плечам волосы. Она стоит на коленях, прогнувшись, и я наваливаюсь сзади. Одной рукой зарываюсь в волосы у корней, придерживая голову, второй спускаю её шорты — мокрые насквозь. Вылизываю её шею, веду языком по позвоночнику, по лопаткам, и резко толкаюсь внутрь.

Тихий стон. Она прогибается сильнее, насаживаясь сама. Скольжу ладонями по её спине, чувствую каждую дрожащую мышцу, сжимаю задницу, развожу, смотрю как член входит до конца. Выхожу резко — и врываюсь обратно, глубже, жёстче. Она стонет громче и трётся задницей о мой пресс и с её губ срывается хрип:

— Да…

— Да, девочка, ты меня затрахаешь, я уверен…

Я кайфую. Наклоняюсь к уху, рычу:

— Давай, двигайся, трись о член… покажи, как он тебе нравится.

Её это подстёгивает мгновенно. Спина начинает ходить туда-сюда, она насаживается, а я вылизываю каждый изгиб её шеи, порыкивая сквозь зубы:

— Пиздец… хочу в тебя кончить… всю залить, до капли… слышишь? Я кончю в тебя, маленькая…

Двигаюсь резче, с рывком бёдер, и сквозь марево в глазах слышу её стоны — сдавленные, сорванные, будто издалека. Это всё как не со мной. Слишком хорошо. Так хорошо, что становится плохо.

Я бью в неё резче и резче. Она всхлипывает на каждом толчке, пальцы скребут песок. Наклоняюсь ниже, губами к виску, и цежу:

— Терпи, маленькая… сейчас кончишь — не хнычь мне тут.

Член ходит тяжело, влажно, я чувствую, как её стенки начинают сжиматься плотнее, обхватывают, не отпускают. Она вскрикивает, чувствую пульсацию изнутри — ритмичную, жаркую, она сжимает меня так, что я слепну на секунду. Хочу выйти — не могу. Блядь. Не могу. Меня накрывает следом, я изливаюсь внутрь с глухим рыком, наваливаясь на её спину всем весом.

Мы падаем на песок. Её тело подо мной дрожит, лежу на ней, не в силах пошевелиться, уткнувшись лицом в её волосы и песок холодит разгорячённую кожу.

Тяжело выдыхаю, она лежит подо мной — такая хрупкая, нежная, но совершенно спокойно, даже с какой-то сонной ленью выдерживает мой вес.

А вот меня сейчас накрыло.

Перекатываюсь на спину, увлекая Алису за собой. Прижимая обнаженное, горячее тело к своей груди и прячу от ночной прохлады.

Глажу ее по влажной спине, чувствуя, как мелко дрожат собственные пальцы.

— Конченый долбоёб, — хриплю в темное небо.

Алиса приподнимается, опираясь ладонями о мою грудь. Смотрит сверху вниз своими огромными глазами, в которых плещется лунный свет.

Стискиваю челюсти. Оглаживаю ее скулу большим пальцем, сжирая себя изнутри.

— Я отключился, Алис, — произношу жестко. — Как малолетний пацан, блядь. Ни о последствиях не подумал, ни о тебе. Мозг просто выключило. Подставил тебя, девочка... Прости меня.

Алиса прижимается ближе.

— За что прощать, Фарид? — шепчет она. — Я сама этого хотела. Ты здесь не один участвовал.

Смотрю поверх ее макушки в черное, глухое небо.

«А кто из нас должен был думать? Наверное, тот, кто старше. Тот, кто и без того уже натворил дел».

Её пальцы мягко оглаживают мой пресс. Стискиваю зубы до крошева.

— Я не буду тебя подводить, Алиса... — хриплю глухо. — Больше не буду.

До домика мы доходим с трудом. Не могу от нее оторваться — торможу в каждой тени, прижимаю ее к шершавым бревнам корпусов, зарываюсь лицом в шею и жадно, как в последний раз, забираю всё, что она так безоглядно мне дает.

Второй день превращается в выматывающую пытку. Не могу ни нормально думать, ни заниматься рутиной. Всё идет фоном. Жру её взглядом каждую секунду — как она смеется, как поправляет волосы, как возится с детьми.

Заколотить бы двери. Остаться бы тут с ней вдвоем, чтобы ни одна живая тварь извне нас не нашла.

День бежит сумасшедшими урывками, ночь не приносит покоя. Какое там. Она снова спит, уткнувшись носом в моё плечо, её ровное дыхание обжигает кожу, а я смотрю в потолок и понимаю, что иду ко дну. Не знаю, как буду жить, если вдруг лишусь этого. Я же сдохну.

Все грузятся в автобус довольные, шумные, расслабленные, а я подыхаю. Мне хочется затормозить время, остановить весь мир, чтобы она не возвращалась в город. Чтобы не видела его. Не видела молодых, свободных пацанов вокруг и не поняла, что может взять от этой жизни гораздо больше.

Скотство сплошное.

Всю дорогу до дома я дышу ею. Тормозим во дворе. Смотрю сквозь лобовое стекло, как Алиса легко спрыгивает на асфальт, а Ева с радостным визгом прыгает вокруг нее.

Если бы я только мог о чем-то просить у этого ебаного мира... только об одном. Чтобы она никогда не перестала хотеть быть с нами.

До работы добираюсь как в тумане.

Сажусь в кабинете, пытаюсь разгрести завалы за эти дни. Тошно. Буквы в договорах и цифры в сметах плывут перед глазами, кислород в четырех стенах перекрыло, мне кажется, я даже дышать нормально не могу. Хочу домой. Уткнуться лицом в ее живот и просто молчать.

Дверь кабинета открывается без стука.

Поднимаю глаза — и накатывает желание закрыть их.

На пороге стоит Ира.

Тяжело, со свистом выдыхаю через нос. Откидываюсь на спинку кресла и смотрю на нее в упор.

— Сколько можно, Ир? — рокочу низко.

Она округляет глаза. Делает резкий шаг к столу.

— Три года, Фарид! — ее голос срывается. — Три счастливых года... Столько всего было, столько вложено... И ты просто взял и всё забыл?

Смотрю на нее ровно.

— Перегорело, Ир. Так бывает, — произношу спокойно. — Всё. Я дальше живу. Ребенка удочерил.

Она втягивает воздух.

— Рада за тебя… — выдает она тихо. — Давай как взрослые люди, Фарид. У моего отца огромные связи, ты же понимаешь. У нас столько возможностей всё объединить... Всё будет хорошо. Разве трудности даются нам не для того, чтобы их преодолевать?

Отворачиваюсь от нее. Смотрю в окно, туда, где в леваде неспешно вышагивают лошади.

— Трудности — да, — рокочу низко. — А вот факт твоего предательства я преодолевать не стал. Мне это не нужно.

За спиной раздается ее нервный вздох.

— Фарид… я же знаю тебя, как никто другой.

Медленно поворачиваю голову. Встречаюсь с ней взглядом.

— Я девушку встретил, Ир. Хорошую. Настоящую.

Ира вздрагивает. В ее глазах на секунду мелькает неприкрытая боль.

— Хорошую? — она горько усмехается. — И давно вы вместе? Месяц? Где гарантии, что эта твоя «хорошая» вообще не уйдет, когда поймет, сколько в тебе всего намешано? А я знаю тебя, Фарид. Я всё твое дерьмо принимаю. Выплесни уже это... Давай…

Она делает плавный шаг ближе. Ее голос падает до глубокого шепота:

— Давай просто потрахаемся, Фарид. Жестко. На разрыв. Как мы оба любим. Выбей из меня всю эту дурь, доведи до слез, до срыва… А потом поговорим о твоей «хорошей».