За окном неохотно выцветает ночь. Небо из чернильного становится пепельно-синим, прорезается по кромке первыми, еще холодными мазками рассвета. Блеклый свет ползет по подоконнику, пробирается в комнату, разрывает собой густые тени на куски.

У меня зверски затекла шея. Правое плечо и половина спины почти онемели. Мышцы отчаянно требуют движения. Потянуться бы сейчас, размять задеревеневшее тело, сбросить оцепенение. Лежу неподвижно, боясь даже втянуть воздух слишком глубоко.

Любое резкое движение — преступление. Потому что Алиса так и уснула на мне.

Раскинулась поверх моей груди, придавив своим легким весом. От нее исходит плотный жар, не нужно никакого одеяла. Она сама как живое, мягкое пламя.

Смыкаю крепче её спину руками, хочется отдать ей всё свое тепло в ответ, закрыть от того прохладного утреннего воздуха.

Она чувствует это движение. Сладко выдыхает и беззащитно жмется щекой к моей ключице.

Вглядываюсь в ее лицо в полумраке. Спокойные веки, разметавшиеся по моей груди волосы, чуть приоткрытые влажные губы. Мне плевать на затекшую спину. Плевать вообще на всё. Готов лежать парализованным под ее весом хоть до конца своих дней, лишь бы она вот так спала на моей груди.

Пора. Как бы ни хотелось прирасти к этой кровати, нужно вставать. Осторожно начинаю высвобождаться из-под ее расслабленного тела, плавно смещая свой вес, чтобы не разбудить.

Её тонкие пальцы резко впиваются в мои ребра.

Замираю. Опускаю взгляд и натыкаюсь на ее широко распахнутые, потемневшие от тревоги глаза.

— Ты хотел уехать без меня? — шепчет она.

Куда я влез, мать твою… Смотрю на это заспанное, помятое лицо, на эти влажные глаза, которые сейчас в дикой панике ищут в моих хоть каплю гарантий. Она смотрит на меня так, будто я — божество, которое решает, жить ей сегодня или сдохнуть. Бежать бы от неё, как от пожара, а вместо этого готов вырвать собственное сердце и вложить ей в ладони, лишь бы больше никогда не видеть в ее взгляде этого страха меня потерять.

Надсадно выдыхаю.

— Ты меня совсем за конченую скотину держишь? — рокочу хрипло.

Алиса рвано выдыхает и плавным движением скользит ладонями вниз по моему торсу, заглядывая мне в глаза.

Сдаюсь. Выдыхаю ей в губы и мягко накрываю их своими. Неторопливо прохожусь языком по внутреннему контуру, она податливо пускает меня глубже. Втягивает мой язык, отвечая. Вкус у нее сумасшедший — как густой, дикий мед пополам с утренней прохладой.

«Что же ты со мной творишь, девочка…»

Сгребаю остатки воли в кулак и с отрываюсь от ее губ, пока меня окончательно не перемкнуло и мы никуда не поехали. Скатываюсь к краю и опускаю босые ноги на пол.

— Давай, поднимайся, — рокочу низко, обернувшись через плечо. — На сборы двадцать минут. Не успеешь одеться — закину на плечо и повезу в лес голышом. Если честно, меня второй вариант даже больше устраивает.

По пути к себе толкаю приоткрытую дверь детской. Ева спит, запутавшись в одеяле.

— Подъем, мелкая, — негромко рокочу на всю комнату. — Давай, просыпайся. Лес сам себя не посмотрит и шишки не соберет.

Ева подскакивает на матрасе, смешно протирая кулаками заспанные глаза.

— Ура! Пап, а мы там настоящего медведя встретим? Я ему бутерброд дам!

Усмехаюсь.

— Ну, насчет бутербродов не уверен, медведи обычно предпочитают туристов. Но если тебе очень надо — полазим по кустам, поищем. Давай, умывайся и прыгай в шмотки.

Иду к себе в спальню, закидываю пару вещей и спускаюсь вниз. Отец сидит за столом в светлой рубашке и неторопливо пьет кофе.

— Доброго, — киваю, проходя мимо него к кофемашине. — Сегодня Дёма один отдувается. Беру мелкую и еду в лес, пусть ребенок кислородом подышит. Ну и Алису захватим, а то засиделся человек в четырех стенах.

Отец делает медленный глоток. Ставит чашку и поднимает на меня тяжелый взгляд.

— Значит, всё-таки присмотрелся к девчонке, — ровным тоном констатирует он.

«Присмотрелся? На нее смотреть, блядь, больно».

Она же вся хрупкая, идеальная, как фарфоровая статуэтка. Слушать ее — еще больнее, страшно однажды перестать слышать. А трогать… Трогать ее — это вообще самоубийство.

Со свистом выдыхаю через нос.

— Ты опять за свое, пап? — голос звучит глухо. — Девчонка совсем молодая. У нее сейчас самый старт — учеба, тусовки, спорт, ветер в голове, всё, что по возрасту положено. А тут я — загруженный мужик с ребенком. Охуенный подарок судьбы, скажи? Ну так себе идея для ее будущего.

Отец молчит. Просто смотрит на меня не мигая.

«Ищешь… Пытаешься понять? Конечно…»

— Знаешь, Фарид, когда я с Машей познакомился, — неторопливо говорит он, — я в убитой хрущевке у родственников ютился. В карманах дыры, ни бабок, ни перспектив. А она уже тогда была молодой, красивой, подающей большие надежды врачом. Мне что, по твоей логике, можно было к ней вообще не подходить? Развернуться и уйти, чтобы жизнь ей не портить?

Маша тогда была взрослой, сформировавшейся женщиной, отец. Она знала, чего хочет. А Алиса — совсем молоденькая. То, что она сейчас ко мне испытывает — это первая вспышка. Вспыхнет ослепительно, сожжет всё к чертям — и так же быстро прогорит, оставив один пепел. А я, конченая, эгоистичная скотина, вместо того, чтобы жестко отодвинуть ее, уберечь от самого себя — подмял под себя. Воспользовался.

Беру свою кружку, наливаю черный кофе. Делаю глоток.

— У каждого своя жизнь, пап, — отвечаю ровно. — И своя ответственность.

Делаю еще один обжигающий глоток. На кухню ураганом влетает Ева, сходу хватает со стола бутерброд и заливается звонким хохотом над шуткой деда.

Позвоночник простреливает спазмом. Мне не нужно оборачиваться, чтобы понять, кто именно сейчас вошел. Организм считывает ее присутствие быстрее мозга. Кажется, сквозь плотную горечь кофе я уже осязаю запах ее кожи.

Алиса тихо отодвигает стул и садится напротив. Мельком мажу по ней глазами.

Хочется перемахнуть через стол, сгрести ее в охапку и прижать к себе. Вмять в свою грудь так, чтобы почувствовать каждый удар ее колотящегося сердца под своими ребрами. Слушать ее голос, и, как конченый, заведенный псих, повторять на выдохе: «Моя».

Залпом допиваю остывший кофе. Поднимаюсь, обрывая эти мысли.

— Так, барышни, грузимся, — рокочу ровным басом. — День сегодня будет плотный.

Выходим во двор. На мощеной дорожке, пока мы идем к парковке, Алиса равняется со мной и проходится тыльной стороной ладони по моей руке. Короткий, почти невесомый контакт — а меня выносит.

Выруливаю на дорогу, всё время боковым зрением чувствую ее. Постоянно ловлю на себе долгий, жадный, открытый взгляд, которым она меня ощупывает.

«И как долго ты еще будешь вот так на меня смотреть, девочка? Как скоро тебе всё это наскучит? В твоем возрасте всё это — как у Данки, каждый месяц новый краш, новые эмоции на ровном месте. Сегодня ты горишь мной, а завтра ты пойдешь дальше. А я… добровольно, своими собственными руками отдал тебе всего себя. Когда наступит момент и меня разорвет в клочья, винить в этом я смогу только одного конченого идиота — самого себя».

Загоняю машину на парковочное место. Глушу мотор. Обхожу и вытаскиваю из багажника спортивные сумки.

Ева и Алиса синхронно встают по обе стороны от меня. Обе замирают и молча смотрят на огромный автобус, вокруг которого бурлит пестрая толпа подростков.

Кошусь на Алису. В ее глазах читается легкая растерянность.

«Да, девочка моя. Присматривайся. Это мой мир».

От толпы отделяется женщина средних лет.

— Фарид Азамович! — выдыхает она. — Спасибо огромное, что выручаете.

Усмехаюсь краем губ.

— Да бросьте, Наталья Сергеевна. У вас же там как обычно — стабильность. Один в декрет ушел, второй внезапно уволился, третий с давлением слег. Куда деваться-то?

Подростки тем временем начинают шумно стягиваться к дверям автобуса. Они ржут в голос, пихаются локтями, кто-то у кого-то уже со смехом отбирает кепку, снимают видосы. Стоит юношеский гвалт, в котором столько нерастраченной энергии, что можно электростанцию питать.

Чувствую, как Алиса придвигается ко мне вплотную. Ее тепло внезапно ощущается совсем рядом, и горячее, щекочущее дыхание скользит по моей шее, заставляя мышцы закаменеть.

— Я думала, там будут совсем маленькие дети… — растерянно шепчет она.

С шумом выдыхаю.

— С маленькими в лесу мы бы с тобой вскрылись через час, Алис, — рокочу хрипловато. — Всё, пошли.

Залезаем в салон. Проталкиваемся сквозь этот броуновский подростковый движ к задним рядам.

Наталья Сергеевна, как заведенная, идет по проходу с самого начала салона. Строго тычет пальцем в каждую макушку. Бросаю взгляд в заднее стекло автобуса: за нами уже пристроилась патрульная машина ДПС.

Пневматические двери с шипением закрываются и автобус плавно трогается с места.

На середине пути Алиса утыкается лбом мне в плечо. Сидит тихо, не шевелясь, доверчиво прижавшись всем телом. А я так и замираю состарившимся изваянием, боясь даже вздохнуть лишний раз, чтобы не спугнуть этот момент.

— Так, народ! Приехали, конечная! — звонкий голос Натальи Сергеевны разрезает гул в салоне. — Разбираем рюкзаки, не толпимся, выходим по одному!

Автобус с легким скрежетом тормозит на широкой гравийной площадке.

Нас уже встречают работники базы. Быстро поднимаемся к деревянным срубам. Закидываем сумки по комнатам, бросаем вещи и всей толпой спускаемся по извилистой лесной дорожке вниз, к озеру.

И тут начинается тотальный хаос.

Подростки на ходу скидывают футболки и с первобытным ором несутся к воде.

Наталья Сергеевна взлетает на бревенчатый причал и орет на весь лес так, что, кажется, сосны гнутся:

— Кто у меня сегодня самовольно утонет — того я лично убью и закопаю под корягой! Мне ваши трупы мин-образованию сдавать не с руки, уяснили?!

Смотрю на Алису. Она замерла у тропинки, откровенно ошарашенная.

Внутри у меня что-то тяжело проворачивается.

«Да, Алис. Вот так всё и выглядит. Я не только ночью томно по струнам играю. Это моя реальность».

— Па-а-ап! — дергает меня за руку Ева. — Тяни, застряла!

Опускаю глаза — мелкая запуталась головой в узкой горловине футболки и теперь барахтается. Наклоняюсь, поддеваю ткань, помогая ей выпутаться.

Занимает это секунд десять, не больше. Выпрямляюсь. Оборачиваюсь.

Алисы рядом уже нет.

Она стоит у воды. Складывает руки на груди и выдает громко:

— Так, народ, минуточку внимания! Кто лезет за буйки или нарушает правила — автоматически переводится в посудомойки. Согласны? Вот и отлично, купаемся дальше!

Ева с радостным визгом скидывает сандалии и несется прямо в воду, поднимая фонтаны брызг. Я иду следом, неспешно ступая по влажному песку, но маршрут строю не к дочери, а к фигуре, замершей у самой кромки.

Подхожу к Алисе почти вплотную. Она стоит, чуть прищурившись на солнце, и внимательно следит за бесящимися в озере подростками. Пользуясь моментом, пока она не дернулась, не отстранилась и не сбежала, наклоняюсь чуть ближе. Глубоко, жадно втягиваю воздух у самого ее виска. Тот самый сладковато-прохладный запах ее кожи. Накрывает моментально, бьет по нервам, как чистый адреналин.

— Лихо ты их приструнила, — рокочу негромко, почти в самое ухо. — Свистка не хватает и рупора. Прирожденный надзиратель.

Она тихо, рвано выдыхает, не поворачивая головы, но я вижу, как дрогнули ее плечи.

— Тренерский факультет, Фарид, — отзывается она с легкой, уверенной усмешкой. — Профдеформация. Привычка строить тех, кто расслабляется.

— Па-а-ап! Иди сюда! Тут мальки! — звонкий крик Евы разрезает наш микрокосмос на куски.

Глухо выдыхаю, отрываясь от Алисы, и шагаю в прохладную воду. Подхватываю мелкую под мышки и под ее заливистый смех начинаю кружить над водой.

Опускаю Еву в воду. Ищу глазами Алису.

Она зашла в воду немного выше колена. Стоит — точеная, гибкая, солнце невероятно красиво бликует на ее мокрой коже. Рядом с ней старшие пацаны с гиканьем крутят сальто с вкопанной у берега шины.

— Так, парни, давайте техничнее! — летит над водой ее звонкий голос. — Кто сейчас пузом об воду хлопнется — тот автоматически идет драить казаны! А мы с девчонками пока тут постоим, оценки поставим. Меньше восьми баллов — сразу на кухню!

Пацаны ржут, перекрикиваются и начинают выпендриваться в два раза активнее.

Удар под дых.

«Они ведь почти ровесники. Этим пацанам по шестнадцать-семнадцать. Тебе — восемнадцать...».

Гул над озером прорезает истошный девичий визг.

Одна из старших девчонок с круглыми глазами пулей вылетает из камышей на берег, спотыкаясь о песок. А следом за ней, победно поднимая фонтаны брызг, с счастливым лицом прет моя дочь.

Ебаный в рот.

У Евы в руках извивается полуметровая темная змея.

Резко срываюсь с места, быстрыми шагами рассекая воду.

— Ева. — Мой голос звучит обманчиво ровно. — Аккуратно положи дикую природу туда, где взяла. Шаг назад и руки по швам.

Дочь тормозит по колено в воде. Ни капли испуга. Наоборот, она с возмущением смотрит на меня и гордо поднимает руку повыше, демонстрируя извивающуюся чешуйчатую дрянь, которая уже деловито оплетает ее запястье.

— Пап, ну ты чего такой нервный? Это же просто ужик! — выдает мелкая и пытается перехватить скользкий хвост. — Вон, смотри, у него желтые пятнышки! Ну… или это карликовый питон, я еще не поняла. Можно мы его оставим? Я его в коробке из-под твоих кроссовок поселю, клянусь, его даже видно не будет! Он же тихий!

Стою в двух шагах от нее, смотрю на этого «тихого питона» и чувствую, как дергается мышца на скуле.

— Ева, — с нажимом цежу каждое слово. — Эта шнуровка для кроссовок сейчас укусит тебя за палец, и мы вместо шашлыков поедем в реанимацию. Брось его в камыши. Сейчас же.

За моей спиной раздается сдавленный смешок. Скашиваю глаза — Алиса стоит по колено в воде, прикрыв рот ладонью. Ужаса ноль, зато веселья — через край.

Смотрю на то, как она прикрывает рот ладонью, пытаясь сдержать смех. На ямочки на щеках, на искрящиеся, живые глаза. Совсем ведь еще девчонка...

«И ты с ней спишь, Фарид. Как последняя эгоистичная мразь. Пользуешься тем, что она в рот тебе заглядывает, и тащишь ее в свою конуру. А у нее вся жизнь впереди».

Выдыхаю через нос. Делаю шаг к Еве, аккуратно перехватываю скользкий хвост и сматываю эту чешуйчатую ленту с тонкого детского запястья.

— Ева, послушай меня, — говорю ровно. — У этого шнурка там, в камышах, мать сейчас инфаркт ловит. Родственники с ног сбились, ищут. Ты же не хочешь чужого ребенка из семьи уводить? Опека не одобрит, да и карма испортится.

Ева хмурит брови, всерьез обдумывает этот аргумент. Сопит, но все-таки кивает. Мы подходим к густым зарослям тростника, я опускаю ужа на землю, и он растворяется в траве.

— Пока, ползучка. Не попадайся больше! — кричит ему вслед дочь.

Затихает ровно на секунду. А потом ее глаза округляются.

— Пап! Смотри! Какая жирная жаба! Лови ее, ускачет!

Твою мать. Пока она не открыла здесь филиал контактного зоопарка, молча перехватываю Еву поперек живота, забрасываю на плечо и под ее заливистый визг тащу на глубину. Окунаю, отвлекаю, заставляя смеяться и отплевываться.

А сам — чертов рефлекс — ищу глазами Алису.

Пацаны на берегу выстроились в ряд. Притихли, рты пооткрывали. Алиса стоит на краю черной резины, над водой. Солнце бьет по ней, очерчивая каждую линию ее точеной фигуры. Она вальяжно заводит руки за голову, потягивается. Мокрый спортивный топ натягивается, подчеркивая высокую, упругую грудь, на животе прорисовывается безупречный рельеф мышц. Совершенная. Ни грамма фальши, чистая, молодая, взрывная энергия.

Она слегка приседает, пружиня на ногах, и без малейшего усилия, словно в ней вообще нет веса, толкается от резины.

Идеальное, мощное сальто назад.

Она зависает в воздухе на долю секунды, прорезая телом солнечные лучи — так красиво, что дышать забываешь, — и входит в воду, как стальной клинок. Мягко, точно, почти без брызг.

Пацаны взрываются свистом, улюлюканьем и аплодисментами. Алиса выныривает, отбрасывает назад мокрые волосы, проводит ладонями по лицу и хитро щурится на своих зрителей.

— Запоминайте траекторию, пацаны! — летит над водой ее голос. — Дважды бесплатно не показываю. Тренируйтесь!

Грудина сжимается до тошноты.

«Вот так всё и должно быть. Так, Алиса. Свист пацанов, восхищенные взгляды ровесников, адреналин, смех, лето и полная свобода. А не мои заморочки, не вечные графики, чужие дети, поездки по врачам и вечера, где нужно молчать».

Стискиваю челюсти так, что скрипят зубы.

Ну как же, сука, больно. Уже сейчас так больно, что хоть выть садись. А ведь я еще даже не начал ее отпускать.