Она проснулась от того, что мир перекосился. Голова была тяжёлой, словно налитой свинцом, в горле першило, а каждое движение отзывалось ломотой во всех мышцах. Злата попыталась встать — и тут же опустилась обратно на подушку, охваченная волной головокружения.

— Просто устала, — попыталась убедить себя она. — Не выспалась.

Но тело протестовало. Температура, как злобный зверёк, гнездилась где-то внутри, выжигая силы. На часах было семь утра. В девять — совещание. Важное. Отложить его было смерти подобно.

Она собрала волю в кулак, встала и, как пьяная, побрела на кухню за водой. В дверях столкнулась с Егором. Он, свежий и бодрый после утреннего душа, с чашкой кофе в руке, мгновенно насторожился.

— Ты в порядке? — спросил он, глядя на её бледное, осунувшееся за ночь лицо.

— Всё хорошо, — прохрипела Злата, пытаясь пройти мимо. — Просто кофе не выпила.

— У тебя глаза стеклянные, — заявил Егор, блокируя ей путь. Он приложил тыльную сторону ладони ко её лбу и тут же отдернул. — Боже, да у тебя жар! Какое там хорошо?

— Егор, отстань, мне на работу, — она попыталась оттолкнуть его, но рука повисла в воздухе, слабая и беспомощная.

— Никуда ты не идёшь, — сказал он твёрдо, и в его голосе прозвучала такая безапелляционность, от которой у неё даже не нашлось возражений. — Ты свалишься по дороге. Иди обратно в кровать.

Он не спрашивал и не предлагал. Он взял её за плечи, развернул и буквально сопроводил обратно в спальню, уложил, накрыл одеялом.

— Но совещание… — попыталась возразить Злата, уже из-под одеяла.

— Я позвоню. Скажу, что ты при смерти. Или что у тебя свиной грипп. Что хочешь? — В его тоне не было насмешки. Была простая, грубоватая забота.

Она неожиданно сдалась, позволив усталости и болезни накрыть себя с головой. Мир сузился до границ кровати. А Егор превратился в подобие сумасшедшего учёного, пытающегося победить неизвестный вирус. Его первой идеей был бульон. Больных нужно кормить куриным бульоном, — видимо, твердила ему в детстве бабушка. Проблема была в том, что Егор не умел готовить куриный бульон. Он умел варить пельмени и делать бутерброды. Но бульон — это высшая кулинария.

Злата, в полудрёме, слышала доносящиеся с кухни звуки: хлопанье шкафчиков, звон кастрюль, взволнованное бормотание. Он смотрел видеоролики на телефоне, ставя его на паузу после каждого шага. — Отправляем курицу в холодную воду… Хорошо, отправляем. Пауза. — Доводим до кипения, снимаем пену… Что за пена? Откуда пена у курицы?! Ещё пауза, звук яростного скобления шумовкой. — Добавляем лук, морковь, коренья… Какие коренья? Петрушку? У нас есть только старая картошка!

Процесс занял несколько часов. В квартире стоял странный запах — не то бульона, не то палёной пластмассы. Но когда Егор, гордый и испачканный, занёс в комнату тарелку с мутноватой жидкостью, в которой плавали ломтики моркови и что-то, отдалённо напоминавшее курицу, Злата почувствовала неожиданный прилив нежности. Он старался.

Вторым этапом стал поход в аптеку. Егор вернулся с огромным пакетом, из которого извлёк целый арсенал: три вида жаропонижающих на всякий случай, сироп от кашля (хотя кашля не было), капли в нос, леденцы для города, горчичники (он где-то слышал, что они помогают), витамины в шипучих таблетках и банку малинового варенья, потому что бабушка всегда давала.

— Ты скупил пол-аптеки, — слабо улыбнулась Злата, глядя на это богатство, разложенное на тумбочке.

— Не разбираюсь, — честно признался он, тыча пальцем в инструкции. — Купил всё, что видел. Вот, например, фервекс. По телевизору рекламируют. Он действовал методично, как робот, выполняющий программу — вылечить человека. Давал таблетки строго по инструкции, заставлял пить тёплый чай с лимоном, менял воду в графинке.

Ночь была самой тяжёлой. Температура подскочила, Злата металась в полудрёме, ей то жарко, то холодно. Она почти не осознавала реальность, плавая в лихорадочных обрывках снов.

И вдруг, в одном из этих мутных моментов, она почувствовала прохладу на лбу. Не просто прохладу — свежий, влажный компресс. Чья-то рука аккуратно поправила сбившееся одеяло, натянув его до подбородка. Рука была тёплой и немного неуклюжей. Потом тихие шаги, скрип кресла…

Утром она проснулась от того, что болезнь отступила. Не полностью, но её голова была ясной, а тело — просто слабым, а не разбитым. Она открыла глаза.

В комнате было тихо. Свет раннего утра пробивался сквозь щели в шторах. И тогда она увидела его.

Егор спал в старом кресле, которое он, видимо, притащил из гостиной. Он сидел, откинув голову на спинку, его рот был слегка приоткрыт. На коленях у него лежал пульт от телевизора и открытая упаковка от тех самых таблеток. Он был одет в ту же футболку и спортивные штаны, что и вчера. Под креслом валялась смятая салфетка — тот самый ночной компресс. Он просидел тут всю ночь. Или, по крайней мере, большую её часть.

Злата не двигалась. Она просто смотрела. На его спокойное, уставшее лицо. На тень от ресниц на щеках. На беззащитную, детскую складку у губ. Этот человек, с которым она спорила из-за интерьера и распределяла зоны ответственности, сидел здесь, охраняя её сон. Готовил ужасный бульон. Скупал всю аптеку. Менял компрессы. В груди у неё что-то ёкнуло. Не больно. Тепло и очень, очень странно.

Он пошевелился во сне, что-то пробормотал, потом открыл глаза. Его взгляд, мутный от недосыпа, встретился с её. Он моргнул, сел прямо, потирая затекшую шею.

— Э… Привет, — хрипло сказал он. — Как ты? Температура есть?

— Спала, — тихо ответила она.

— Хорошо, — он кивнул, потянулся. Потом его взгляд упал на разбросанные лекарства, и он смущённо начал их собирать. — Я, в общем, тут посидел. На всякий случай.

— Я вижу. Наступила неловкая пауза. В ней не было привычного напряжения. Была какая-то новая, необъяснимая мягкость. — Спасибо, — наконец сказала Злата. Не за лекарства. Не за бульон. За всё.

— Не за что, — отмахнулся он, но уши у него покраснели. — Ты бы на моём месте тоже… в общем, ладно. Сейчас чай сделаю. Тот, лечебный, с имбирём. Там в ролике говорили…

Он поднялся и, потирая поясницу, вышел из комнаты. Злата осталась лежать, глядя в потолок, и прислушиваясь к звукам с кухни — уже знакомым, уже почти родным. Болезнь отступала. А что-то другое, тихое и непонятное, наоборот, просыпалось.