Совершенно не подозревая о том, что судьба, эта неутомимая прядильщица, вплетает зловещие красные нити ненависти и любви в паутину его жизни, Ламберт продолжал спокойно жить в своем лесном убежище. Его роман потерпел неудачу, и, лишившись общества Агнес, он утратил интерес к жизни, почти возненавидел все человечество и принял образ отшельника. Мир, в котором растут розы, превратился в песчаную пустыню, и, лишенный единственного дара судьбы, способного наполнить его жизнь счастьем, безутешный влюбленный презрел свет и предпочел ему одиночество. Кто-то ищет умиротворения в религии, Ламберт же надеялся утолить сердечную боль на лоне природы. Ее величеству природе подвластно многое, но далеко не все, и молодой человек пребывал в состоянии тревожной усталости. Отчасти его выручал напряженный труд, но бывали времена, когда руки и мозг пасовали от усталости, лишали его возможности писать, и он погружался во мрак.

С одной стороны, он винил Агнес за то, что она вышла замуж из-за денег. С другой стороны – как можно было ее винить? Ведь деньги были необходимы, чтобы удержать на плаву древний род, к которому принадлежал Ламберт. Обычному человеку этого не понять, в таком браке он увидел бы только корысть и жадное стремление насытить плоть. Но Ламберт, последний из длинной череды знатных предков, считал: он и его кузина в долгу перед теми, кто в прошлом создавал этот род. В итоге гордость подсказывала ему, что Агнес поступила правильно, выйдя за Пайна. В то же время его любовь кричала в голос: жертва чрезмерна и тяжела для обоих. Да, он Ламберт, но он еще и человек, и два чувства – любовь и гордость – яростно боролись друг с другом. С тех пор, как жертву, добровольную жертву идолу семейной гордости, возложили на алтарь, прошло три года, но эта борьба продолжалась. Жить в таком напряжении было невыносимо, и Ламберт предпочел удалиться от общества, чтобы как можно реже видеть любимую. Они встречались, разговаривали, смотрели друг на друга как ни в чем не бывало, но обоим стало легче, когда обстоятельства их разлучили. Нервы не выдерживали.

До Пайна долетела молва о том, что до женитьбы его супруга была фактически помолвлена со своим двоюродным братом, и при сложившихся обстоятельствах он ревниво наблюдал за их случайными встречами. Ни Агнес, ни Ламберту он не сказал ни слова, потому что для этого не было повода – этих двоих не в чем было упрекнуть, но глаза красноречиво говорили о его ревности. Пайн взял жену в поездку по Америке, а когда привез ее обратно в Лондон, Ламберт, прекрасно понимая причину их отъезда, в свою очередь уехал охотиться в Африку. На болотах Конго он подцепил малярию и был вынужден вернуться в Англию – тогда он и попросил Гарвингтона отдать ему хижину в Аббатском лесу. Полгода он сидел здесь взаперти, изредка выезжая в Лондон или раз в неделю совершая пешую прогулку, изо всех сил стараясь изгнать из сердца образ Агнес. Она наверняка стремилась к тому же, потому что ни разу ему не написала. И вот теперь эти двое, на чью долю выпали такие испытания, находились в непосредственной близости друг от друга, и могло случиться самое странное, оставалось надеяться лишь на их честь. Учитывая, что хижина находилась недалеко от фамильного поместья и что Агнес рано или поздно приедет погостить к брату и невестке, Ламберт мог полагать, что их встреча естественным образом случится. Возможно, он так и полагал, и злые языки утверждали: он снял хижину именно с этой целью. Но пока что он не искал общества жены Пайна. Даже не стал обедать в поместье и не присоединился к охотникам, хотя Гарвингтон, в своей наивной слепоте, звал его на охоту. При свете дня художник усердно писал, а с наступлением темноты бродил по тропкам, дорогам и полям, почти неосознанно блуждая возле парка поместья хотя бы для того, чтобы увидеть в лунном свете и сумерках шкатулку, в которой хранилась утраченная им драгоценность. Это было глупо, и Ламберт это признавал, но мысленно добавлял: он человек, а не ангел, грешник, а не святой, всему есть предел и так далее и тому подобное. Он приводил невероятные доводы, стараясь успокоить свою тревожную совесть, не одобрявшую этого опасного флирта.

Визит мисс Гриби определенно пробудил в нем чувство опасности, ведь если она заговорит – а она заговорит, – другие последуют ее примеру. Ламберт спросил себя, что лучше: приехать в поместье и вести себя как мужчина, обуздавший свою страсть, или покинуть хижину и отправиться в Лондон. Пытаясь принять верное решение, он лихорадочно писал, и три дня после визита мисс Гриби, пришедшей мутить воду, почти не выходил из студии. Халдея, как обычно, навестила его, чтобы позировать, и привела Кару в его зеленом кафтане, с любимой скрипкой, донельзя растрепанного. Девушка болтала, Кара играл, а Ламберт рисовал, и все трое делали вид, что очень счастливы и беззаботны. В действительности художник был до крайности несчастен, потому что его вторая половина была замужем за другим, а Халдея без любовных взглядов и ласки была ужасно недовольна. Что до Кары, он уже давно любил Халдею, державшую его на коротком поводке, и не мог не видеть, что она обожает художника из язычников, и осознание этого разбивало ему сердце. Но он не без довольства отметил, что с цыганской сиреной Ламберт не желал иметь ничего общего и ей не покорить его нежнейшими из песен. Каждый из этой троицы был несчастлив по-своему.

Цыганская пара обычно приходила позировать утром, когда освещение для художественных целей было наиболее благоприятным, но в час дня они всегда уходили, и вторая половина дня была в полном распоряжении Ламберта. Халдея охотно задержалась бы, чтобы очаровать мужчину, которого любила, и подчинить его себе. Но он никогда не выказывал ей никакого поощрения, и сблизиться не получалось. Тем не менее она часто бродила по лесу рядом с хижиной, и, выходя прогуляться, обычно под вечер, когда рисовать было темно, Ламберт обязательно натыкался на девушку. Но у него не было ни малейшего желания заниматься с ней любовными утехами, а о ее пылкой влюбленности он не имел понятия, поэтому ему в голову не приходило: их встречи отнюдь не случайны.

Поскольку Халдея порхала вокруг хижины, как мотылек вокруг свечи, она видела всех, кто входил и выходил из лесного домика. Во второй половине третьего дня после прибытия Пайна в лагерь в образе Измаила Хирна цыганка увидела: через лес идет леди Агнес. Халдея сразу узнала ее: не раз видела, как та несколько месяцев назад приходила навестить матушку Ракушку. С присущей ей хитростью девушка нырнула в подлесок и затаилась там, чтобы шпионить за язычницей, которую считала соперницей. Халдея сразу догадалась, что леди Агнес направляется в хижину, и, раз во второй половине дня Ламберт обычно бывает один, они будут беседовать наедине. Девушка быстро решила: надо подслушать, тогда она точно узнает, что между ними происходит. Возможно, услышит что-то такое, что будет интересно Пайну – теперь Халдея про себя звала его так. Составив столь бессовестный замысел, она из-за можжевелового куста стала ревниво следить за ничего не подозревающей леди. Увиденное не слишком ее обрадовало – леди Агнес была очень красива, и мечтать об обретении душевного покоя ее неведомой сопернице не приходилось.

На самом деле жена сэра Хьюберта не могла похвастать изысканной красотой, какую в ней видела Халдея, но ее светлая кожа и каштановые волосы вступали в такое противоречие со смуглым лицом и иссиня-черными локонами цыганки, что по сравнению с темноволосой дикаркой Агнес и правда казалась светлым ангелом. Высокая и стройная, молодая женщина двигалась с большим достоинством и самообладанием, что само по себе оскорбляло неуравновешенную Халдею. Она мысленно пыталась принизить соперницу, думая, какая та никчемная особа, но твердый и решительный взгляд карих глаз леди шел вразрез с подобной точкой зрения. В леди Агнес чувствовалась порода и уверенность в себе, чего Халдее при всей ее красоте недоставало. Эта холодная и величественная богиня прошествовала мимо, и цыганка в ярости упала в траву. Ей никогда не стать такой, какой была ее соперница, ведь та, похоже, олицетворяла в глазах Ламберта саму женственность. Когда она снова выглянула из-за кустов, леди Агнес уже исчезла. Но Халдее не было нужды спрашивать свое ревнивое сердце, куда ушла леди. С ловкостью краснокожего цыганка скрытно прокралась следом и увидела: Агнес вошла в хижину. На мгновение у нее мелькнула мысль сбегать в табор и привести Пайна, но она тут же передумала – что, если в приступе гнева Пайн просто убьет Ламберта? И Халдея, сдержав первый порыв, постаралась подкрасться ближе и подслушать разговор, не предназначенный для ее ушей.

Итак, Агнес вошла в хижину. Дверь ей открыла миссис Трибб, маленькая сухонькая женщина с розовым, как зимнее яблоко, лицом и постоянной улыбкой, выражавшей довольство собой и своим узким мирком. В него входили хижина в лесу и близлежащие деревни, куда она изредка наведывалась за продуктами. Иногда посещала и поместье – выросшая на землях Гарвингтона, миссис Трибб знала всех слуг в большом доме. Ее муж, егерь, скончался, и, не желая покидать хорошо знакомые края, она с радостью приняла предложение лорда Гарвингтона присматривать за хижиной. В итоге Ламберт обзавелся чрезвычайно аккуратной экономкой и чудесной поварихой. Вдова превосходно готовила, и Гарвингтон часто предлагал ей перебраться в поместье. Но пока Ламберту удавалось держать эту маленькую женщину при себе. Миссис Трибб обожала его, поскольку знала с детства, и никоим образом не хотела расставаться с ним. Она считала Ламберта лучшим мужчиной на свете – во всей вселенной не найдется такого же красивого, умного и внимательного.

– Боже правый, миледи, неужели это вы? – Миссис Трибб всплеснула сухонькими ручонками и с достоинством присела в реверансе. – Что ж, это очень любезно с вашей стороны – навестить молодого барина Ноэля. Он редко выходит на воздух и не заботится о своем желудке, если позволите мне такую интимную подробность. Вы не знаете, миледи, каково это – стряпать и видеть, как остывают блюда, а он, вместо того чтобы есть, знай себе рисует. А рисует он что твой ангел, ничего не скажешь.

Миссис Трибб продолжала в том же духе, но ее живые черные глаза тревожно поблескивали. Она знала, что ее хозяин и леди Агнес были, как она говорила, «на грани помолвки», и знала также, что Ламберт переживал из-за брака, заключенного во имя сохранения чести семьи. Поэтому экономка удивилась, зачем пришла леди Агнес, и спросила себя: не разумнее ли сказать, что молодого барина – по старой памяти она всегда называла Ламберта именно так – просто нет дома? Но отбросила эту мысль, как недостойную, едва та зародилась в ее активном мозге, и, сделав еще один реверанс в ответ на приветствие гостьи, проводила ее в студию.

– Два ангелочка ничего худого не сделают, – сказала себе миссис Трибб, закрывая дверь и оставляя парочку наедине. – Надеюсь только, что ее чернявый муженек никогда об этом не узнает. Ревнив, как Каин, а я не хочу, чтобы молодой барин стал Авелем!

Миссис Трибб пошла на кухню, но, выйди она через парадную дверь, она обнаружила бы Халдею – та, вытянувшись во весь рост, лежала среди цветов под большим окном студии. Оно было приоткрыто, и девушка слышала каждое произнесенное слово, заняв выгодную позицию с неимоверной быстротой и ловкостью, так что находившиеся внутри ни на миг не заподозрили о ее присутствии – иначе они проявили бы бо́льшую сдержанность, ибо их разговор был сугубо интимного свойства и вряд ли мог порадовать уши ревнивицы.

Ламберт, увлеченный своей живописью – он работал над «Эсмеральдой и Квазимодо», – едва услышал, как открылась дверь студии. Лишь когда миссис Трибб пронзительным голосом объявила имя посетительницы, он осознал удивительный факт: в нескольких шагах от него находится любимая им женщина. Кровь бросилась ему в лицо, но тут же отхлынула, заставив его побледнеть до крайности. Агнес оказалась более сдержанной и не позволила приливу в сердце достичь высшей точки. Увидев, что она абсолютно спокойна, Ламберт устыдился своей непроизвольной вспышки и, чтобы скрыть ее, подвинул к Агнес кресло.

– Какой сюрприз, Агнес, – сказал он, пытаясь унять дрожь в голосе. – Присядешь?

– Спасибо.

Она села, как королева садится на трон, прекрасная и грациозная, подобная белой лилии. Белое платье, белые перчатки и туфли, соломенная шляпка, перевязанная под подбородком широкой белой лентой по старой георгианской моде, – она выглядела на диво спокойной, чистой и, как отметил про себя Ламберт, даже святой. Ее лицо слегка порозовело, напоминая цветом чайную розу, спокойные карие глаза под гладкими каштановыми волосами довершали картину. Казалось, ей бесконечно чужды земные страсти, она напоминала изображение Мадонны – невозмутимая, умиротворенная и немного печальная. Но кто скажет, какие муки скрываются за этим горделивым женским обликом?

– Надеюсь, погода для прогулки не слишком жаркая, – заговорил Ламберт, железной рукой взяв в узду свои чувства и стараясь говорить обычным голосом.

– Вовсе нет. Мне понравилась прогулка. Я остановилась в поместье.

– Я так и понял.

– А ты живешь здесь?

– Вне всяких сомнений.

– Думаешь, это разумно? – спросила она абсолютно спокойно.

– Я могу задать этот же вопрос тебе, Агнес, раз ты поселилась в трех милях от моей кельи.

– Я потому и пришла, что ты живешь, как ты это называешь, в келье, – ответила Агнес, чуть зардевшись. – Справедливо ли это по отношению ко мне – запираться от мира и играть роль разочарованного влюбленного?

Ламберт, наносивший там и сям мазки на свою картину, с нарочитой аккуратностью отложил палитру и кисти, а потом в упор посмотрел на нее.

– Не понимаю, что, собственно, ты имеешь в виду? – спросил он.

– Думаю, ты прекрасно все понимаешь. Я пришла в надежде, что смогу убедить тебя быть ко мне справедливым и изменить свое поведение.

– Не стоило тебе сюда приходить, – негромко заметил он и, отведя взгляд, уселся на диван.

Леди Агнес снова покраснела.

– Что за чушь ты несешь? – сказала она довольно резко. – Я пришла навестить кузена – что здесь плохого?

– Когда-то мы были больше чем кузенами.

– Именно так, и, к сожалению, всем об этом известно. Надо ли усугублять положение и столь демонстративно избегать меня?

Ламберт быстро поднял глаза.

– Ты хочешь, чтобы мы виделись чаще? – спросил он, и в его голосе прозвучала новая нотка, вызвавшая у нее раздражение.

– Лично я нет, но…

– Но что?

Он поднялся, выпрямился во весь рост и сверху вниз окинул ее алчущим взглядом голубых глаз.

– Люди болтают, – пробормотала леди и уставилась в пол, не в силах выдержать этот взгляд.

– Пусть болтают. Что с того?

– Тебе, возможно, ничего, а мне – очень много. У меня есть муж.

– А мне остается страдать, – вставил он.

– Тогда не допускай, чтобы страдала я, – решительно сказала она. – Сядь и давай поговорим здраво.

Ламберт повиновался не сразу.

– Я всего лишь человек, Агнес…

– Именно так, к тому же мужчина. Вот и веди себя по-мужски и не перекладывай бремя на плечи женщины…

– Какое бремя?

– Господи, Ноэль, неужели не понимаешь?

– Пойму, если ты объяснишь. Лучше бы ты сюда не приходила. У меня и без того тяжело на сердце.

– А о моем сердце ты не подумал? – спросила она, и вспышка прорвалась сквозь броню ее спокойствия. – Или ты считаешь, что я явилась без крайней необходимости?

– Я не знаю, зачем ты явилась. Жду объяснения.

– Зачем? Ты и так все знаешь.

– Я ничего не знаю, – упрямо повторил он. – Объясни.

– Что ж, – вымолвила леди Агнес с некоторой горечью, – видимо, объясниться и правда необходимо, похоже, я разговариваю с ребенком, а не с мужчиной. Садись и слушай.

На сей раз Ламберт повиновался и рассмеялся.

– Твои насмешки не способны причинить мне боль, – заметил он. – Потому что я очень тебя люблю.

– И я тебя люблю. Нет! Не надо вставать. Я пришла не затем, чтобы разжигать угли нашей угасшей страсти.

– Угли! – воскликнул Ламберт с горечью. – Вот уж правда угли! И угасшая страсть – все верно, в точку. Что до меня, Агнес, то страсть не умерла и никогда не умрет…

– Знаю. И я пришла воззвать к этой страсти. Любовь требует жертв. Хочу, чтобы ты это понял.

– Про жертвы знаю на собственном опыте. Разве я не отказался от тебя ради сохранения рода? Чтобы я понял! Я все понял.

– Я… думаю, что нет, – неспешно и мягко произнесла леди Агнес. – Давай оживим твои воспоминания. Мы любили друг друга с детства и, как ты знаешь, собирались пожениться. Официально мы не были помолвлены, но в семье все об этих планах знали. Мой отец всегда одобрял наш союз, а брат – нет.

– Не одобрял. Потому что видел в тебе выгодный товар, на котором можно заработать, – усмехнулся Ламберт, потирая лодыжку.

Леди Агнес поморщилась.

– Не усложняй мне жизнь, – жалобно попросила она. – Мне и так тяжело. Не забывай, когда умер мой отец, мы были на грани разорения. Только проявив недюжинную смекалку, Гарвингтон сумел оплатить проценты по закладным, надеясь жениться на богатой – предпочтительно на американке – и таким образом все уладить. Но, как ты знаешь, он женился на Джейн…

– Потому что он обжора, а она мастерица готовить.

– Возможно, обжорство такой же сильный порок, как пьянство, азартные игры и все такое. И Гарвингтон им страдает, хотя при его бедственном положении никому и в голову бы не пришло, что он женится на бедной, когда ему требовалась богатая жена. Но в то время возник Хьюберт, предложил мне руку и сердце. В итоге Гарвингтон получил в жены кухарку, а я была принесена в жертву.

– Зная, что мы любим друг друга, как же можно было…

– Да, тебе пришлось нелегко, но в конце концов ты принял мое объяснение – я решилась на этот брак, чтобы спасти доброе имя семьи.

– Принял… я всей душой был против такой жертвы, но знал – это необходимо.

– Даже не представляешь, как необходимо, – сказала леди Агнес, понизив голос до шепота и оглядываясь по сторонам. – В минуту безумия Гарвингтон подделал чек, выданный ему Хьюбертом, и ему грозил арест. Хьюберт заявил, что не будет поднимать шум, если я выйду за него замуж. И я вышла, чтобы спасти брата и семью.

– О-о, Агнес! – Ламберт вскочил. – Я этого не знал.

– Не было нужды говорить тебе об этом. Я сослалась на то, что надо спасти честь семьи и имущество в целом. Ты думал, что речь идет об обычном деле о банкротстве, но я-то знала: брату грозит суд. И вышла замуж за Хьюберта, а он бросил чек в огонь при мне и Гарвингтоне. Свое обещание Хьюберт сдержал и оплатил почти все закладные. Но Гарвингтон стал требовать слишком много, в итоге Хьюберт отказался ему помогать. Я его не виню, он выложил за меня вполне достаточно.

– Ты этого стоишь, – решительно заявил Ламберт.

– Если ты так думаешь, возможно, он думает так же. Но неужели тебе не приходит в голову, Ноэль, что я, Гарвингтон и вся наша семья, включая тебя, выглядим в глазах мира очень жалко? Мы были бедны, и меня продали, чтобы выручить деньги для спасения семейной чести.

– Да, но эта подделка чека тоже…

– Об этом никто не знает, – поспешно сказала Агнес. – Хьюберт мне верен. И я должна быть верна ему.

– Ты и так верна. Кто скажет, что это не так?

– Никто – пока, – многозначительно ответила она.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросил он, покраснев до корней волос.

– Если бы ты не избегал меня, а вел себя со мной как обычно, никаких разговоров бы не было. Но ты чураешься моего общества, и даже когда я в поместье, ты туда и близко не подходишь, не хочешь быть рядом со мной.

– Тяжело быть рядом и в то же время далеко – из-за твоего замужества, – пробормотал он взволнованно.

– Тебе тяжело, а ты подумал, как тяжело мне? – пылко воскликнула Агнес, давая волю чувствам. – Люди говорят, что ты намеренно избегаешь меня, мол, мы все еще любим друг друга.

– Это правда! Агнес, ты же знаешь, что это правда!

– И об этом должен знать весь мир? – вскричала Агнес, вставая, и на ее лице мелькнул гнев. – Если бы ты пришел в поместье, встретился со мной в Лондоне и принял приглашение Хьюберта на ужин, люди подумали бы, что наша привязанность была лишь детским увлечением, из которого мы выросли. Люди поверили бы, что я люблю Хьюберта…

– Но ты его не любишь? – воскликнул Ламберт, испытав укол ревности.

– Люблю. Он мой избранный муж и исполнил свое обещание, освободив владения Гарвингтонов от долгов. Человек должен что-то получить за свои деньги. Я не люблю его так, как жене положено любить мужа, то есть всем сердцем. Но я храню ему верность, уважаю его и всячески стараюсь сделать счастливым. Я исполняю свой долг, Ноэль, как и ты – свой. Раз уж мне пришлось пожертвовать любовью ради денег, давай, по крайней мере, будем верны этой жертве.

– Ты пожертвовала собой не только ради денег.

– Не только. Надо было спасти Гарвингтона, который совершил преступление. Но никто об этом не знает и никогда не узнает. На самом деле мы с Хьюбертом так счастливы…

– Счастливы? – переспросил Ламберт и поморщился.

– Да, – твердо заявила она. – Он считает себя счастливым, а я свое несчастье от него скрываю. Но ты должен приходить в поместье и встречаться со мной и здесь, и везде, чтобы люди не говорили, как сейчас, что ты умираешь от любви и что я разрушила твою жизнь, алчно охотясь за приданым.

– Не посмеют. Я не слышал никаких…

– Что ты можешь услышать в этих джунглях? – презрительно перебила леди Агнес. – Ты заткнул уши ватой, а я живу среди людей и слышу все. И чем неприятнее пересуды, тем быстрее они до меня доходят. Ты можешь положить этому конец, если выйдешь из заточения, снедаемый любовью, и покажешь миру, что я тебе безразлична.

– Но это будет ложь.

– Разве весь мой брак – не ложь? – горько воскликнула гостья. – Да, я проявила слабость и пошла у обстоятельств на поводу, но, боже правый, что еще я могла сделать, когда на карте стояло доброе имя Гарвингтонов? Представь, каким позором оно покрылось бы, подай Хьюберт на моего брата в суд. Мой муж знает, что мы с тобой любили друг друга, что я не могу дать ему ту любовь, какую он желал. И он согласился взять меня на этих условиях. Я не говорю, что он прав, но права ли я, прав ли ты, прав ли Гарвингтон? Прав ли хоть кто-то из нас? Никто, никто. Все это ужасно, но я изо всех сил стараюсь сохранить хорошую мину, потому что поступила так, как поступила, в открытую и по серьезной причине, о которой мир ничего не знает. Теперь черед за тобой, Ноэль, приди в поместье и покажи, что я тебе безразлична. Ты все понимаешь, – она в отчаянии сжала руки. – Конечно, понимаешь.

– Да, – тихо сказал Ламберт, внезапно состарившись на несколько лет. – Теперь я все понимаю, Агнес. Ты больше не будешь нести это бремя в одиночку. Я буду тебе верным другом, моя дорогая, – и он взял ее за руку.

– И верным другом моему мужу? – спросила она, высвобождаясь.

– Да, – сказал Ламберт и прикусил губу. – Буду, и да поможет мне Бог.