Все накинулись на новоприбывшего с приветствиями, и, видимо, мисс Гриби никто не услышал. Но человек на лошади перехватил ее удивленный взгляд и заметил, что ее губы шевелятся. В мгновение ока он соскочил с лошади и стал проталкиваться к ней сквозь толпу.

– Сэр Хьюберт, – начала мисс Гриби, но ее тут же прервали.

– Не выдавайте меня, – перебил Пайн, которого здесь знали как Измаила Хирна. – Сейчас я тут разберусь, тогда сможем поговорить наедине.

– Хорошо, – кивнула дама и скрестила за спиной руки с дубинкой. Она была так удивлена, увидев миллионера в лесу, что едва не лишилась дара речи.

Довольный ее понятливостью, Пайн повернулся к своим друзьям и долго бегло говорил на цыганском. Он сообщил им, что у него есть кое-какие дела с язычницей, пришедшей в табор для встречи с ним, и он на полчаса их оставит. Видимо, он был здесь крайне популярен, потому что мисс Гриби ощутила на себе мрачные взгляды – цыгане лишились его общества. Но Пайн не стал обращать внимания на это недовольство. Закончив речь, он снова пробился к даме, которая, на беду для него, знала, что на самом деле он – миллионер. Быстрым шепотом он предложил мисс Гриби следовать за ним и двинулся в глубь леса. Очевидно, он знал лес очень хорошо и представлял, где можно уединиться для беседы с глазу на глаз. Обогнув центральную поляну, где стояла хижина Ламберта, он привел спутницу в уединенную лощину, подальше от лагеря его собратьев. Тут он сел на покрытый мхом камень и вперил черные глаза в мисс Гриби.

– Что вы здесь делаете? – властным тоном спросил он.

– Этот вопрос я собиралась задать вам, – дружелюбно ответила мисс Гриби.

Она могла позволить себе быть любезной, потому что чувствовала себя хозяйкой положения. Пайн, видимо, понял это и нахмурился.

– Вы, должно быть, давно догадались, что я цыган, – раздраженно бросил он.

– На самом деле ни я, да и, скорее всего, никто другой этого не знал. Я думала, что в ваших жилах течет негритянская кровь, слышала от кого-то, что вы родом из Вест-Индии. И что с того, что вы цыган? В этом нет ничего постыдного.

– Конечно нет, – согласился миллионер. Подавшись вперед и сцепив руки, он опустил взгляд к земле. – Я горжусь тем, что в моих жилах течет благородная цыганская кровь. Но я предпочитаю вест-индскую легенду – не хочу, чтобы кто-то из моих цивилизованных друзей знал, что я Измаил Хирн, родившийся и выросший в палатке.

– Ну, это естественно, Пайн. Что бы сказал Гарвингтон?

– Будь он проклят, этот Гарвингтон!

– Будь проклята вся эта семья, – холодно парировала мисс Гриби.

Пайн свирепо посмотрел на нее.

– За исключением моей жены.

– Естественно. Вы – примерный семьянин.

– Возможно, – смиренно сказал Пайн. – Рядом с Агнес я превращаюсь в глупца.

С этими словами мисс Гриби была полностью согласна, но не сочла нужным подтверждать очевидное. Она села, достала из кармана портсигар Ламберта, случайно оставшийся у нее, и собралась закурить. Они были совершенно одни в этой сказочной долине, окружавшие их деревья поражали великолепием ярких осенних красок. Легкий ветерок, пронесшийся по лесу, осыпал голову женщины хрустящими листьями тиса, и мисс Гриби напоминала Данаю под золотым дождем. Пайн уставился в землю и сильно закашлялся. Мисс Гриби был знаком этот кашель, ее друг-медик несколько раз говорил ей, что сэр Хьюберт страдает тяжелой формой чахотки. Вид у него и правда был болезненный, видимо, жить ему оставалось недолго. А если он умрет, леди Агнес, унаследовав его состояние, станет еще более выгодной партией. И мисс Гриби, догадываясь, чьей женой она станет, прокляла про себя его нездоровье. Но она ничем не выдала своего волнения, твердой рукой зажгла сигарету и спокойно закурила. Она всегда гордилась своей выдержкой.

Миллионер был высок и худощав, с жилистой фигурой и овальным лицом оливкового цвета. Чисто выбритый, с орлиным носом, тонкими губами и блестящими черными глазами, напоминавшими глаза Кары, он походил на родовитого индийского принца. Узкие ступни и тонкие загорелые руки намекали на восточную цыганскую кровь, и было в нем что-то от дикого скитальца, чего мисс Гриби не замечала, встречаясь с ним в Лондоне.

– Наверное, дело в одежде, – сказала она вслух, критически глядя на Пайна.

– Вы о чем, мисс Гриби? – спросил он, тревожно взглянув на нее, и снова зашелся в чахоточном кашле.

– Тот случай, когда ряса делает монахом, – спокойно ответила она. – Вельветовые бриджи и бархатная куртка, цветная рубаха и желтый платок на шее – этот наряд вам больше к лицу, чем сюртуки и фраки, в каких я вас видела. В той одежде в вас действительно есть что-то от негра. А сейчас с первого взгляда ясно – цыган.

– Просто вы услышали, что меня зовут Измаил, увидели меня среди своих, – сказал он с усталой улыбкой. – Не говорите Агнес.

– Мне это ни к чему. Выдаете себя за цыгана – это ваше дело.

– Я выдаю себя за сэра Хьюберта Пайна, – возразил миллионер, соскользнул с камня и растянулся во весь рост на траве. – На самом деле я один из тех, кто живет в этом таборе.

– Они знают ваше имя среди язычников?

Пайн рассмеялся.

– Вы подхватываете цыганский жаргон, мисс Гриби. Нет, все здесь принимают меня за того, кто я есть, за Измаила Хирна, а мои друзья в цивилизованном мире думают, что я сэр Хьюберт Пайн, миллионер с примесью негритянской крови.

– Как вышло, что у вас раздвоение личности и вы живете двойной жизнью?

– Ну, это легко объяснить, и раз уж вы меня разоблачили, я все вам объясню – вам будет легче сохранить мою тайну, по крайней мере, от моей жены, ведь она придет в ужас, если узнает, что вышла замуж за цыгана. Обещаете молчать?

– Конечно. Ничего не скажу. Но, возможно, брак с цыганом ей покажется предпочтительней брака с негром.

– Спасибо за добрые слова, – саркастически заметил Пайн. – Но я не могу позволить себе ссориться с вами. Вы богаты, и я даже не могу купить ваше молчание, остается полагаться на вашу честь.

– Ее у меня в достатке, – с готовностью заверила его мисс Гриби.

– Когда вам это выгодно, – усомнился он.

– В данном случае – выгодно.

– Почему?

– Отвечу, когда выслушаю ваш рассказ.

– На самом деле рассказывать особо нечего. Я родился и вырос в скитаниях и, поняв, что трачу жизнь впустую, покинул свой народ и вступил в мир цивилизации. В Лондоне я устроился клерком и, будучи человеком с головой, вскоре заработал деньги. Я познакомился с изобретателем дешевых игрушек и увидел в них возможность разбогатеть. Сорвать большой куш не получилось, но я скопил достаточно денег и стал играть на бирже. На буме в Южной Африке заработал тысячу. Другие спекуляции позволили мне эту тысячу превратить в миллион, и теперь у меня больше двух миллионов, заработанных честным путем.

– Честным? – многозначительно переспросила мисс Гриби.

– Уверяю вас, честным. Мы, цыгане, умнее вас, язычников, и умеем делать деньги не хуже, чем евреи. Не будь мой народ так привязан к бродячей жизни, он бы заметно преуспел на мировых финансовых рынках. Но, за исключением меня, мы оставляем эти дела евреям. А я влез в мир денег и был вознагражден – быстро скопил целое состояние. У меня есть земля, дома, отличные инвестиции и титул, – саркастически добавил он, – каким меня наградило благодарное правительство за то, что я правильно распорядился своими деньгами.

– Титул вы купили, помогая политической партии, в которую вступили. – Мисс Гриби пожала плечами. – Об этом ходили слухи.

– Ходили. Но мне на эти слухи плевать. Короче, вот вам мой рассказ.

– Это не все. Вы сейчас должны быть в Париже, а…

– А вы видите меня здесь, – перебил Пайн, чуть улыбаясь. – Видите ли, я цыган и не всегда могу выносить жизнь под крышей, какую ведете вы, язычники. И сердце часто рвется в дорогу. Мало этого, поскольку врач говорит, что у меня туберкулез, мне надо как можно чаще бывать на свежем воздухе, так что я, как говорится, одним выстрелом убиваю двух зайцев. Цыганская жажда странствий идет мне на пользу, я поправляю здоровье и ублажаю свою ностальгию по палатке и дикой природе. Понимаете, вы…

Тут он зашелся в приступе кашля.

– Непохоже, что цыганская жизнь идет вам на пользу, – сказала мисс Гриби, окинув его быстрым взглядом – ведь от его благополучия зависели ее планы. – Вид у вас довольно изможденный, Пайн. А если вы умрете, ваша жена станет свободна и…

Пайн выпрямился, отнял ото рта платок, испачканный кровью. Его глаза заблестели, обнажились белые зубы.

– Станет свободна – и? – злобно спросил он, и дьявол, который раньше сверкнул в глазах матушки Ракушки, теперь ясно заблестел в его глазах.

Мисс Гриби ничуть не тронули его очевидное огорчение и нескрываемый гнев, и ответила она уклончиво:

– Вы же знаете, что перед вашей женитьбой она была почти помолвлена со своим кузеном, – многозначительно намекнула она.

– Знаю, черт бы его подрал, – простонал Пайн, перекатился на спину и яростно вцепился в траву. – Но сейчас он не в поместье?

– Нет.

– Агнес ничего о нем не говорила?

– Нет.

Пайн глубоко вздохнул и, довольно кивнув, медленно поднялся на ноги.

– Я рад. Агнес порядочная женщина и никогда не станет его как-то поощрять. Что мое, то мое, она это знает. Я ей доверяю.

– Правда? Зачем тогда отправили в поместье своего секретаря?

– Сильвера? – Пайн неловко рассмеялся и пнул пучок мха. – Я просил его присматривать за ней, хотя на самом деле повода для этого нет. Он многим мне обязан, ведь я вытащил его из грязи. Если бы Ламберт беспокоил мою жену, Сильвер дал бы мне знать, и тогда…

– И тогда? – поспешно подхватила мисс Гриби.

Мужчина сжал кулаки, лицо его исказилось, а не укрощенная цивилизацией кровь выплеснулась наружу.

– Я бы свернул ему шею, размозжил ему череп, я бы… я бы… даже не спрашивайте, что бы я сделал.

– На вашем месте я бы держала себя в руках, – предупредила мисс Гриби, встревожившись, что вызвала такую бурю. Не хватало только, чтобы ее любимый мужчина схлестнулся с этим припудренным цивилизацией дикарем. Ведь Ламберт совсем рядом, в двух шагах от ревнивого мужа. – Держите себя в руках, – повторила она.

– Посоветуете что-то еще? – спросил разгневанный Пайн.

– Да. Уходите отсюда, если не хотите, чтобы ваша жена узнала тайну вашего рождения. Леди Гарвингтон, миссис Белгроув и другие гости придут в табор, чтобы им погадали. Вас наверняка заметят.

– Буду держаться от них подальше, – угрюмо и с подозрением сказал Пайн.

– Ваши друзья-цыгане могут раскрыть вашу тайну.

– Никто из них не знает, что это тайна. Для них я Измаил Хирн и никто другой. Но долго я здесь не задержусь.

– Странно, что вы вообще здесь объявились, когда ваша жена гостит у своего брата.

– Сама смелость моего появления и есть лучшая защита, – едко заметил Пайн. – Я знаю, что делаю. Что до Ламберта, если думает жениться на моей жене после моей смерти, он ошибается.

– Надеюсь, вы не умрете, мне вы нужны живым!

– Зачем я вам? – резко спросил Пайн.

– Я люблю Ламберта и хочу выйти за него замуж.

– Выходите за него, – хрипло сказал миллионер, – и я дам вам тысячи фунтов. О-о! Совсем забыл – у вас большой доход. Но выходите за него, выходите, мисс Гриби. Я помогу всем, чем смогу.

– Обойдусь без посторонней помощи, – холодно ответила она. – Одна просьба: воздержитесь от драк с Ламбертом.

– Что? – На лицо Пайна снова набежали тучи. – Он в поместье? Вы сказали…

– Я знаю, что я сказала. В поместье его нет, но он остановился в хижине в двух шагах отсюда.

Пайн тяжело вздохнул и снова зашелся в приступе кашля.

– Чем он занимается?

– Пишет картины.

– Около поместья не появлялся?

– Нет. Мало того, сегодня он сказал мне, что подходить к нему не собирается. Не думаю, что вам стоит бояться, Пайн. Ламберт – человек чести, надеюсь, он станет моим мужем.

– Он никогда не станет мужем моей жены, – процедил миллионер сквозь зубы и сильно нахмурился. – Я знаю, что дожить до семидесяти мне не светит. Ваша адская тепличная цивилизация меня убивает. Но если Ламберт надумает жениться на моей вдове, это будет вопреки желанию Гарвингтона, и Агнес станет нищей.

– Что именно вы имеете в виду?

Мисс Гриби отшвырнула окурок и поднялась на ноги.

Пайн вытер пот со лба и тяжело вздохнул.

– Я имею в виду, что Агнес получит мои деньги только при одном условии: она не выйдет замуж за Ламберта. За любого другого – пожалуйста. Но не за своего кузена.

– Потому что она любит его?

– Да, и потому что он любит ее, черт его дери.

– Нет, не любит, – позволила себе ловкую ложь мисс Гриби, от души желая, чтобы она оказалась правдой. – Он любит меня, и я намерена выйти за него замуж. Теперь вам ясно, что я имела в виду, говоря о чести, которая не позволит мне раскрыть вашу тайну. Моя честь – это Ламберт.

– О-о, тогда я верю в вашу честь, – цинично усмехнулся Пайн. – В данном случае вами движет чистый эгоизм, стало быть, хранить молчание – в ваших интересах. Узнай Агнес, что я настоящий цыганский бродяга, она может сбежать с Ламбертом, но раз вы хотите заполучить его в мужья, вам придется держать язык за зубами. И на том спасибо, мисс Гриби.

– Говорю вам, что Ламберт любит меня, – упрямо воскликнула та, пытаясь убедить себя в правдивости этих слов. – И не важно, оставите вы деньги жене или кому-то еще.

– Я думаю иначе, – возразил он. – Но подстраховаться не мешает. Если моя вдова выйдет замуж за Ламберта, она потеряет мои миллионы, и они достанутся… – Он резко оборвал себя. – Неважно, кому они достанутся. Это человек, который вам ни в малейшей степени не интересен.

Мисс Гриби воткнула свою дубинку в рыхлую почву и задумалась.

– Если Ламберт все еще любит Агнес, во что я не верю, – заметила она после паузы, – он женится на ней, даже если у нее не будет и шиллинга. И ваш запрет, исключающий его из списка ее вторых мужей, – это пустая затея, Пайн.

– Я также сказал, – быстро добавил он, – что против этого брака будет Гарвингтон.

– Почему?

– Догадаться не трудно. Гарвингтон позволил мне жениться на его сестре по одной причине: я состоятельный человек. По сути, я купил ее, оказав ему помощь, а она отдалась мне без любви, чтобы спасти имя семьи от позора. Агнес хорошая женщина, у нее ярко выражено чувство долга. Брак с нищим кузеном практически вычеркнул бы семью Ламберт из общества, от нее остался бы разве что титул. Поэтому она вышла за меня, и я чувствовал себя мерзавцем, принимая эту жертву. Но я пошел на этот шаг – был сильно в нее влюблен. Я и сейчас ее люблю, и остаюсь мерзавцем, потому что меня душит ревность к этому кузену. Она никогда не выйдет за него – Гарвингтон сыграет на сильном желании сестры спасти семью еще раз и не позволит ей проявить глупость и потерять деньги. Примерно два миллиона, – цинично закончил Пайн. – Не слишком ли дорого за второго мужа?

– Агнес знает об этих условиях?

– Нет. И я не собираюсь ей сообщать. И вас прошу не болтать языком.

Мисс Гриби натянула толстые перчатки и кивнула.

– Я же сказала, что некоторое представление о чести у меня есть. Вы дадите Ламберту знать, что вы где-то поблизости?

– Нет. Какая в этом нужда? Я задержусь здесь ненадолго, мне надо встретиться с одним человеком. Сильвер присмотрит за Агнес и придет в табор – рассказать о своих наблюдениях.

– Значит, Сильвер знает, что вы Измаил Хирн?

– Да. Он знает все мои секреты, и я полностью ему доверяю, потому что он всем обязан мне.

Мисс Гриби презрительно рассмеялась.

– Мужчина в вашем возрасте, с вашим опытом верит в чувство благодарности? Ну, это не мое дело. Можете не сомневаться, что для достижения своих целей я буду держать язык за зубами и не позволю Ламберту добиваться вашей жены. Нет, он-то ее не любит, – поспешно добавила она, когда Пайн снова нахмурил брови. – Но она любит его и может применить свои чары…

– Не смейте говорить о чарах, когда речь идет о моей жене, – грубо прервал ее Пайн. – Она не кокетка, и я ей доверяю…

– Пока она под присмотром Сильвера, – презрительно закончила мисс Гриби. – Какая рыцарская самоуверенность! Что ж, мне пора. Что-нибудь хотите передать вашей…

– Нет! Нет! Нет! – снова перебил ее Пайн. – Она не должна знать, что я здесь, кто я на самом деле и как меня зовут. Вы мне обещали и сдержите слово. В этом я не сомневаюсь – на карту поставлены ваши интересы.

– Вот, наконец слова разума. Жаль, что вам его не хватает, когда вы говорите о Сильвере – доверяете ему, потому что вы его облагодетельствовали. Всего доброго, наивный человек. Еще увидимся…

– В Лондоне, где я – Хьюберт Пайн, – отрывисто бросил миллионер, и мисс Гриби, добродушно пожав плечами, зашагала прочь, размахивая палкой и весело насвистывая. Она была очень довольна полученными сведениями – они, вполне вероятно, окажутся полезными, попытайся Ламберт все-таки добиться недостижимого. Мисс Гриби усыпила подозрения Пайна относительно любви молодого человека к Агнес, но в глубине души понимала – ее слова лишь жалкая ложь. И, по дороге в поместье, она размышляла: как бы распорядиться полученными тайными сведениями и превратить эту ложь в приемлемую правду.

Когда она ушла, Пайн снова опустился на камень и зашелся неистовым кашлем. Горло и легкие болели, а лоб взмок от пота. Упершись локтями в колени и закрыв лицо руками, он сидел, с несчастным видом размышляя о своих горестях. Ему осталось лишь несколько лет, лучшие врачи Европы и Англии от него отказались, а когда он отправится в мир иной, вполне возможно, что Агнес выйдет замуж за его соперника. Вроде бы он принял меры, чтобы такого не произошло, но кто знает, вдруг любовь к Ламберту заставит ее отказаться от миллионов?

– Одна надежда на Гарвингтона, что сумеет пробудить в ней семейную гордость, – уныло простонал Пайн. – Ради этого она принесла себя в жертву, пойдет ли она на такое еще раз? Кто знает?

Он не мог найти ответа на этот вопрос – ни один мужчина не скажет наверняка, как поступит женщина, если затронуты ее самые глубокие чувства.

Кто-то тронул Пайна за плечо, и он вскочил на ноги с настороженностью дикого животного, учуявшего опасность. Рядом с ним стояла Халдея, и, блестя глазами, безо всяких предисловий, не ходя вокруг да около, она перешла к делу.

– Я слышала каждое слово, – с торжеством заявила она. – Так что я знаю, кто ты такой, брат.

– Зачем ты пришла сюда? – резко спросил Пайн и нахмурился.

– Хотела услышать, брат, что общего у цыгана с леди-горгио. И что же я услышала? Ты живешь в домах язычников, носишь имя язычника, обманываешь, как язычник, и женат на язычнице. Говоря по-цыгански, брат, это нехорошо.

– Это мой выбор, сестра, – спокойно ответил Пайн, видя, что Халдея его раскрыла и спорить с ней бесполезно. – То, чем я занимаюсь, приносит благо нашему народу.

Халдея рассмеялась и сдула с пальцев перышко, мимоходом подобранное в зарослях, из-за которых она подслушивала.

– Мне до твоих занятий, как до него, – сказала она, указывая на медленно летевшее к земле перышко. – Меня волнует моя судьба и моя любовь, брат.

– Что?

Пайн приподнял брови.

– Мое сердце отдано горгио, – твердо произнесла Халдея. – Цыганская любовь, брат. Как думаешь, Ламберт – хорошее имя?

– Это имя дьявола, сестра! – вскричал Пайн.

– Этого дьявола я и люблю. Для меня он сладкий, а для тебя кислый. Скажу тебе по-цыгански, брат, – хочу, чтобы он был мой ром из язычников, как у тебя есть роми из горгио.

– А как же Кара? – спросил Пайн, и в глазах его вспыхнула искра – идея таким путем избавиться от Ламберта пришлась ему по душе. Девушка была красива, и с присущим ей умом она вполне может добиться своего, тогда между Агнес и ее кузеном сразу возникнет барьер – она никогда не простит Ламберту, что он предпочел ей цыганку.

– Кара играет на скрипке, но не на струнах моего сердца, – холодно произнесла Халдея и лукаво посмотрела на Пайна. – Лучше помоги мне, брат, если не хочешь, чтобы твоя горгио роми упорхнула вместе с этим красавцем.

Кровь прилила к смуглым щекам Пайна.

– Что ты болтаешь?

– Говорю тебе, брат, – моего красавца не трожь. Нож спрячь подальше.

– Зачем мне нож? Если он подарит тебе обручальное кольцо, никакой нож не нужен.

– Хорошо, брат, – спокойно сказала Халдея. – Мой красавец пока меня не любит, но полюбит, когда я избавлю его от чар язычницы. Пока они его держат, держат.

– Где держат? – спросил Пайн хриплым от страсти голосом.

– В доме горгио, брата твоей роми. Он, как филин, отправляется в сумерки караулить гнездо.

– Филин, – свирепо пробормотал Пайн. – Скорее, кукушка. Докажи мне это, сестра, и я помогу тебе обрести любовь, о которой мечтаешь.

– Вот и поладили, брат. Только, – она протянула ему ладонь, – чур без ножа.

Пайн пожал ей руку.

– Поладили, сестра. Твое обручальное кольцо будет куда надежнее ножа. А теперь говори!

И Халдея жарким шепотом рассказала ему все.