Миссис Ботторт во многом напоминала Гамлета. Как и принц датский, она отличалась тучностью и одышкой, облекала свое полное тело в траурно-черные одежды, и независимо от времени года имела склонность к нравоучениям. Пышнотелость этой милой дамы объяснялась главным образом ежедневным употреблением портера, а ее наводящие уныние одежды – кончиной Ботторта, случившейся примерно десятью годами ранее. Бытие в целом, и ее собственное в частности, казалось ей скорбным по одной простой причине: она содержала пансион. Наблюдательный человек, оказавшийся в подобном положении, слишком хорошо видит изнанку сомнительных личностей и склонен судить о мире, оценивая отбросы человечества. Миссис Ботторт, безусловно, так и судила, в результате чего у нее сложилось превратное представление о человеческой природе.

Бан-хаус, Бан-сквер, Блумсбери – таков был построенный на аллитерации адрес пансиона, а когда к нему добавилось имя Барбары Ботторт, аллитерация стала настолько полной, что наводила на мысль о некоем умысле; впрочем, возможно, его и не было. Но люди так часто обращали внимание на количество букв «Б» в названии пансиона, что миссис Ботторт стала этой частотой гордиться. При этом она ни в коем разе не одобряла шутку незнакомца, назвавшего ее заведение «берлогой», а ее обитателей «бедолагами». Бедолагами они, конечно, не были, ибо постояльцы миссис Ботторт по большей части обладали средствами к существованию. Безусловно, никто из гостей – как их высокопарно величали – не был богат, но никто из них не опускался до каждодневной работы. В итоге всех их отличали респектабельность и праздность, жеманство и бесполезность, а Бан-хаус в их глазах являлся жилищем избранных, где всегда можно встретить джентльменов, а то и миллионеров. Под этой достойной крышей обитали деревенские чудаки, приезжие из-за границы и лондонцы с ограниченными доходами, а поскольку хозяйка за умеренную плату создавала им сносные условия, они ценили обшарпанный блумсберийский пансион, как израильтяне – землю Гошен. Среди тех, кто был готов довольствоваться малым, Бан-хаус пользовался отменной репутацией, и его комнаты редко пустовали.

Поэтому в целом миссис Ботторт, хотя ей было свойственно недовольство жизнью, гордилась тем, что прошла путь от кухарки в предместье до хозяйки такого оазиса в Лондоне. Именно об этом она в своей ворчливой манере объявила своей подруге, мисс Джемайме Пайн – когда Ботторт вел свою Барбару к алтарю, та была подружкой невесты. Эта дама – высохшая, пожилая, с исхудавшим лицом – покинула круг друзей миссис Ботторт достаточно давно, лет пятнадцать назад, но в конце концов пожаловала с визитом. В приватной комнате тучной хозяйки дома они обменивались новостями за чаем с пирогом, вспоминая времена, когда они были, по выражению миссис Ботторт, «девахами». Мисс Пайн, прослужив горничной, сумела кое-что скопить и на эти сбережения перебралась в родную деревню, где на нее смотрели как на человека достойного и даже отчасти ей завидовали. Она редко приезжала в Лондон и давно отстала от моды, хотя и постоянно с интересом читала модные журналы. Однако ее племянник, зеленщик из Блумсбери, собрался жениться, и мисс Пайн решилась посетить большой город. И вот она сидела в уютном святилище миссис Ботторт, заставленном мебелью, не пригодившейся в других комнатах, и несказанно радовалась жизни. На ворчливое признание миссис Ботторт, что та довольна своим положением, гостья сухо и чопорно согласилась.

– Быть самой себе хозяйкой прекрасно, Барбара, не спорю, – заметила она, расправляя на коленях платок, чтобы крошки от пирога не попали на платье, – но служить человеческой природе означает рабство, ибо от человеческой природы жди неприятностей. Что я терпела от леди Фрэнсис Херн, ты не поверишь. Между тем без меня она бы никогда не вышла замуж за генерала. Это я придумала ей фигуру, цвет лица, прическу, платье, да все. Я ее просто создала!

– Жаль, что ты не придумала ей хороший характер, – просипела миссис Ботторт, наливая крепкий и такой же черный, как ее платье, чай, – ведь он развелся с ней, не прошло и года, так?

Мисс Пайн согнула мизинец и со смаком выпила полчашки чая, после чего загадочно кивнула.

– Она швыряла в него чем попало, как и в меня, Барбара, но он, в отличие от меня, не выдержал, когда ему в голову полетели щипцы для завивки. А засудить его ей не удалось, – мисс Пайн имела в виду бывшего супруга, – он уже был дважды женат, о чем никому не было известно, а это противоречит парламентскому акту. Но, как я уже сказала, быть самой себе хозяйкой – это здорово. Можешь командовать людьми.

– Не скажи, Джемайма. Моими гостями, – миссис Ботторт гордо подняла голову, – не очень-то покомандуешь. У всех свои доходы, они знают себе цену. Если вовремя платят и ведут себя прилично, я ничего им не говорю.

– Ты сидишь во главе стола, Барбара?

– Упаси боже, дорогая! Я их не трогаю, если исправно платят за жилье и не жалуются, а жалуются они редко. Во главе стола сидит майор, и он ужасно сквернословит, как и все майоры, и в настоящей жизни, и в рассказах. Но при этом он – настоящий джентльмен. Преподобный Александр Уэлдон – у него на первом этаже гостиная и две спальни, живет с дочерью, так он попросил майора не сквернословить. Какое-то время тот вел себя прилично, спору нет, но вот говядину пережарили, и он снова завелся. Как христианка, я такие слова и повторить не могу, Джемайма. Две минуты сыпал бранью и ни разу не повторился.

– Знаю, военные на язык остры, – задумчиво согласилась мисс Пайн. – Но уж лучше слушать их ругань, чем излиянья их жен. Я служила горничной у миссис Калпеппер, она только и делала, что плакала и жаловалась, что-то внутри не давало ей покоя. Теперь бедняжка умерла, хотя ужасно переживала и просила мужа встретить ее на небесах. Обещать-то он обещал, чтобы не сильно мучалась перед смертью, а сам тут же женился и слышать про нее не желает.

Миссис Ботторт печально покачала головой.

– Что до нового брака, встречи с моим мужем я не боюсь, где бы он ни находился, – ведь я его верная вдова. Вот только вряд ли он на небесах. Дорогая моя, я от него столько натерпелась, он обращался со мной, как с какой-нибудь рыжей служанкой. Я готова считать Ботторта ангелом, упокой Господь его душу, – но при этом милая дама поджала губы и снова с сомнением покачала головой.

– От рыжих женщины жди беды, – заметила мисс Пайн, принимая вторую чашку чая. – Была такая графиня Севеноукс, так она…

– Ну, не все рыжие злодейки, – перебила миссис Ботторт, утомившись от аристократических воспоминаний гостьи. – Взять мисс Уэлдон, у нее волосы – чистая морковка. Но милее девахи я не встречала. Как она ухаживает за своим папашей! Хотела бы я иметь такую дочку! Хотя, дорогая, у меня в молодые годы, если помнишь, Джемайма, волосы были каштановые.

– У тебя, Барбара, были чудные кудряшки, так и струились из-под плоской шляпки по тогдашней моде. И что эта девушка? Наверняка у нее есть кавалер, хоть она и рыжая.

– Есть, очень даже милый молодой человек, всегда улыбается, да и в деньгах недостатка нет. Она зовет его Джим, как-никак он ее жених, а на самом деле его величают лефтенант Джеймс Ротсей Элджернон Карвер. Служит в каком-то негритянском полку в Африке, но сейчас в отпуске дома, чтобы развлечься, и всякий раз выводит ее в свет, когда папе ее помощь не требуется. Прекрасная пара, надо сказать.

– Негритянский полк, – повторила Джемайма, распрямляя свою сухощавую фигуру, – извини за прямоту, Барбара, но высоким классом это не назовешь. Лично я чернокожих никогда не жаловала, с тех пор как познакомилась с индийской няней леди Деррауэй – ее муж был губернатором в тех заморских краях. Хитрая, злобная, что твоя кошка, нахальная и скользкая, как змея, хуже не придумаешь. Так что, Барбара Ботторт, умоляю – только не про черных! Меня в дрожь бросает, когда я о них слышу, клянусь тебе!

И в доказательство истинности своих слов маленькая мисс Пайн тут же задрожала.

– Ну не знаю, Джемайма, – спокойно ответила хозяйка. – У меня здесь прямо сейчас живет одна смуглянка, в спальне над комнатой преподобного Александра Уэлдона, у него там кабинет: вроде спальня, а вроде и гостиная. Ее зовут донна Кристина Пинзон, она почти негритянка, хотя родом из Севильи, где растут апельсины. Ничего против нее не имею: деньги платит исправно, ведет себя как положено, не винить же ее в том, что она иностранка?

– Хороша собой? – полюбопытствовала мисс Пайн.

– Ну, на взгляд джентльменов хороша, им только наружность и подавай. А по мне, у нее слишком большие глаза, кожа слишком смуглая, рот слишком красный, волосы что тебе вороное крыло, а уж нрава просто ужасного. Она при деньгах, прекрасно одевается, хотя тайком покуривает, ох уж эти иностранки со своими привычками! Я видела, как соблазнительно она улыбалась лефтенанту Карверу, когда он явился к ужину. Но, благослови вас Бог, ему мила мисс Элисон Уэлдон, поэтому на приманку он не клюнул.

– Смугла, хороша собой, красиво одевается, тайком покуривает, не прочь положить глаз на симпатичных молодых людей, – подытожила Джемайма, вспоминая мелодрамы, какие ей довелось видеть в театре. – Уж не авантюристка ли она, Барбара? Может, тут кроется какая-то тайна?

– Ничего тут не кроется, Джемайма, – резко возразила миссис Ботторт. – У меня респектабельный дом, и никакие тайны мне не нужны, хоть мужские, хоть женские. Донна Кристина – настоящая леди, разве что иностранка. Пусть ей тридцать – а я готова поклясться на Библии, что ей тридцать, – и она старается выглядеть на двадцать, но разве не так ведут себя все женщины?

Увидев, что хозяйка раздражена и в случае чего за словом в карман не полезет, мисс Пайн изящно ушла от темы испанки и вернулась к влюбленной паре, теме более безобидной.

– И где расквартирован негритянский полк лейтенанта Карвера? – спросила она как бы невзначай.

– В Ниггериере, – выдохнула миссис Ботторт, едва не подавившись этим словом, – это на западном побережье Африки, недалеко от Лагоса, есть там такой город.

– Вот те на! – оживилась мисс Пайн, смахнув крошки с колен, – как тесен мир, Барбара. Лет двадцать назад я была горничной у леди Уорби, так ее племянник, мистер Пол Меркер, отправился на службу именно туда. Видный молодой человек, но слишком буйный и своенравный, его тетушку это очень раздражало, ей были по душе миссионеры.

– Тогда ей понравился бы преподобный Александр Уэлдон, – заметила хозяйка, – ведь он миссионер в отставке и много лет, можно сказать, проповедовал благую весть язычникам в Ниггериере.

– Барбара, это место называется Нигерия.

– А я его зову Ниггериером, Джемайма, так меня вполне устраивает. А твоего Пола Меркера, осмелюсь предположить, слопали людоеды, они водятся в тех краях, равно как и голодные тигры и крокодилы.

– О мистере Меркере и правда много лет не слышно, Барбара, так что, вполне возможно, его слопали дикари. Наверняка он стал с ними спорить – такого спорщика свет еще не видывал, хотя если ему не перечить, был весьма приятен, много раз целовал меня и дарил полкроны, хотя я-то держала его на расстоянии. Полагаю, когда мисс Уэлдон выйдет замуж за лейтенанта, она уедет жить в Лагос, а хорошего там мало – крокодилы и все такое.

– Она прожила в Лагосе не один год, объездила с отцом весь Ниггериер. От ее рассказов волосы встают дыбом, – правда, Джемайма, у тебя их немного. И больно тонкие. Как же ты исхудала, дорогая.

– Мне удалось сохранить фигуру, Барбара, – резко ответила мисс Пайн, недовольная подобными откровениями, – а что до пошлости и мирской суеты, я отказалась от них с тех пор, как пришла к Создателю. Я обратилась в веру, как миссис Сваллоу – она вступила в Армию спасения, продала свою котиковую шубку и уведомила меня об увольнении: решила, что держать горничную грешно. Бедняжка, я видела, как она танцевала на улице, била в бубен и горланила песни. Ее мужу, биржевому маклеру и варвару, эти ее выверты не понравились, и он упрятал ее в приют, заявив, что она не в себе. Чему удивляться? – закончила Джемайма слегка невпопад. – Ведь сам он крутил роман с гувернанткой!

– Да, от таких хозяев лучше держаться подальше, – с дрожью в голосе заметила миссис Ботторт.

– От каких именно? – вежливо поинтересовалась мисс Пайн. – Пожалуйста, назови их, Барбара, ведь я сколько хозяев перевидала.

– Вот от всех и надо держаться подальше, – отрубила миссис Ботторт. – Мне такие постояльцы не нужны, ни в коем разе, ведь у меня в Бан-хаусе все чинно и благовоспитанно. Но давай не ссориться после стольких лет разлуки, Джемайма: вижу, твой нрав горяч, как и в прежние годы.

– А ты как была простолюдинкой, так и осталась, Барбара. Но ссориться мне ни к чему, я христианка, – Джемайма покачала головой, и ее бледные щеки раскраснелись.

На миг в глазах миссис Ботторт мелькнуло что-то опасное, но доброе начало взяло верх, и она заливисто расхохоталась.

– Умоляю, Джемайма, не надо так, выпей еще чашку чая и улыбнись, покажи зубы. Мне они всегда нравились, – задумчиво довершила миссис Ботторт, – у тебя их было так много.

– Они никуда не делись. – Мисс Пайн во весь рот улыбнулась, доказывая истинность своих слов. – Почти все свои, уверяю тебя, Барбара. Но давай останемся друзьями – расскажи мне о твоих постояльцах.

– Я уже рассказала все, что собиралась, Джемайма, а сплетничать – это не по мне. Их десять человек, все платят вовремя, ведут себя как подобает леди и джентльменам. Двое у меня помогают по хозяйству; деваха кухарит, хотя я по большей части готовлю сама; а еще парень, он прислуживает джентльменам, как раньше Ботторт, пока не упокоился на лондонском кладбище. Так что, как видишь, я устроена неплохо, даже кое-что удается отложить, несмотря на налоги, жалованье, тарифы и все прочее, чему не должно быть места в христианской стране.

– Что ж, я рада, что у тебя все так славно, – сказала мисс Пайн величаво, – желаю тебе всех благ, раз уж приходится трудиться, чтобы заработать на жизнь. Лично я вышла на пенсию, Барбара, живу на сбережения, как леди, в моей родной деревне. Приезжай меня навестить!

– Не могу оставить жильцов.

– Верно. Главное, чтобы они от тебя не съехали, – мрачно заметила мисс Пайн.

На добродушном лице миссис Ботторт изобразилось искреннее удивление.

– Зачем им съезжать, раз у меня удобно? – спросила она, уставившись на собеседницу.

Мисс Пайн ответила, снова невпопад:

– Была такая леди Гейнер, у нее было все что душе угодно, а потом она разбила зеркало, и все покатилось под гору: лишилась денег, а ее племянница вышла замуж за преподавателя музыки, что невозможно было признать.

– Я зеркала не разбивала и не собираюсь, – не без тревоги в голосе произнесла миссис Ботторт. – Что за ужасы ты пророчишь, Джемайма.

– Кто знает, что ждет впереди, – загадочно ответила гостья. – Сегодня здесь, а завтра там. Надеюсь, ты купила место на кладбище, Барбара, и у тебя достаточно средств на достойные похороны.

– Купила, меня положат рядом с Боттортом. Но…

– В том-то и дело, что «но», моя дорогая. Представь, просыпаешься однажды утром, а в доме судебные приставы, все жильцы съехали, и ничего не остается, как пристраститься к выпивке.

– Пристраститься к выпивке? Еще чего! – вскричала миссис Ботторт. – Зачем говорить, будто что-то может случиться? А если не случится? Никто из живущих на этой земле своего будущего не знает, и… что это у тебя? – прервала себя она.

– Карты, – многозначительно произнесла мисс Пайн и закрыла висевшую на поясе сумочку, которую только что открыла, – они знают будущее. Давай предскажу твою судьбу, – предложила она.

– Нет, – с тревогой сказала миссис Ботторт, – это неправильно. Разве в Библии не сказано, что ведьмам в нашей жизни не место?

– Я христианка, а не ведьма, – сухо возразила мисс Пайн, – пожалуйста, перетасуй карты и подсними три раза.

Миссис Ботторт немного поколебалась, но любопытство взяло верх, и она вняла просьбе.

– Только не рассказывай мне ужасов, Джемайма, – взволнованно попросила она. – Нервы у меня уже не те, что прежде.

– Я говорю, что будет, и хорошее, и плохое, – строго ответила Джемайма и принялась уверенно раскладывать карты. – Скоро придет письмо от властей.

– Налоги, – сказала миссис Ботторт, – но у меня есть деньги, чтобы их уплатить. Так что я не против.

– Вижу рыжего или седого мужчину, он в тебя влюблен.

– Это, должно быть, Суинертон, зеленщик; он был рыжим, но поседел, когда схоронил третью жену. В его глазах я увидела намек на то, что он не прочь обзавестись четвертой. Но это не любовь, Джемайма, ему нужны деньги, не я. А я своего не отдам, – закончила миссис Ботторт, словно цитируя семейный девиз. – Давай, Джемайма, рассказывай дальше.

– Из твоего дома уходит женщина.

– Не постоялица, потому что они все довольны. Это Анна, горничная. Я вчера сообщила ей об увольнении, манерничает, кокетничает – зачем мне это?

Мисс Пайн передала ей колоду карт.

– Сними и перетасуй еще три раза, – велела она, и миссис Ботторт, которой хотелось узнать все, что можно, охотно повиновалась.

– Приходит и уходит, уходит и приходит, – загадочно произнесла мисс Пайн.

– Понятно, раз у тебя постояльцы, – согласилась хозяйка. – Господи, столько красных карт – что это значит?

– Бубны – это к деньгам, а червы – добрая воля, – неохотно объяснила мисс Пайн, будто ей было жаль сообщать клиентке столь приятные новости. – Барбара, у тебя все в порядке, люди ведут себя подобающе, никаких финансовых потерь не предвидится.

– С деньгами я аккуратна, к людям всегда по-хорошему, вот и они ко мне по-хорошему, – сказала миссис Ботторт. – Но слышать твои слова мне приятно. Ты отличная предсказательница, Джемайма. Всегда была умной девахой.

– Ты мне веришь, Барбара?

– Каждому слову, – с убеждением ответила хозяйка. – Расскажи еще.

– Предстоит свадьба!

– Лефтенант Карвер и мисс Элисон. Она обязательно выйдет замуж здесь, а уж потом отправится с ним в Ниггериер.

– И ревность.

– Донна Кристина. Ведь она хочет заполучить лефтенанта.

Мисс Пайн озадаченно покрутила в руках карту.

– Сюда приедет темный человек, – пробормотала она.

– Темные приходят ко мне пачками, – заявила миссис Ботторт, – да и светлых хватает, и серых, и рыжих, и бурых, и желтых, у кого печень не в порядке. Так что?

– Этот темный человек за короткое время принесет дому и всем его обитателям беды и несчастья, – сказала мисс Пайн, раскладывая карты, – именно так. Он умен и опасен, тут замешана любовь и страсть к деньгам. Большое здание, где много людей, – возможно, это суд. Тебе грозит опасность, Барбара, можешь лишиться репутации и…

– Лишиться репутации! – вскричала миссис Ботторт, пунцовея от гнева. – Кто это лишит меня репутации, на которой с рождения – ни пятнышка. Чушь несешь, Джемайма.

– Я всего лишь читаю карты, – стояла на своем мисс Пайн, – и вижу… ох!

С мрачным видом она раскладывала раскрашенные продолговатые карты. Миссис Ботторт схватилась за пышную грудь, где, по всей видимости, находилось ее сердце.

– Не заставляй меня нервничать, Джемайма, – слабым голосом проговорила она. – Что там?

– Смерть, – торжественно объявила Джемайма, и в ее голосе зазвенел колокол.

– Моя? Ты глупая лгунья, я здоровее любого…

– Не твоя, Барбара. Кого-то в этом доме.

– Вот как! – Миссис Ботторт сразу успокоилась, поняв, что кончина угрожает не ей и весть о кончине другого человека можно воспринять, не теряя равновесия. – И кто же это? Мужчина или женщина, леди или джентльмен?

– Не знаю. – Мисс Пайн нервно перебирала карты. – Это убийство!

– Убийство! Как ты смеешь? В моем доме?

– В доме или за его пределами – этого я не знаю. Но где-то рядом с тобой произойдет убийство, Барбара. Так говорят карты. Внезапная насильственная смерть.

– Все эти черные карты?

– Да. Трефы и пики! Кого-то, хорошо тебе известного, убьют.

– Это не родственник, – выдохнула миссис Ботторт. – У меня их нет.

– Где-то рядом с тобой, – настаивала мисс Пайн. – Больше ничего не могу тебе сказать, вижу одно: смерть близка.

– Кто это? Майор, любитель сквернословить, лефтенант Карвер, мисс Элисон, ее отец?

– Этого карты не говорят, – печально ответила мисс Пайн, – но я вижу убийство, скандал, твою запятнанную репутацию и…

– Хватит с меня этого бреда, Джемайма, – резко прервала ее миссис Ботторт, сметая карты на пол. – Ни единому твоему слову не верю.

Мисс Пайн наклонилась и быстро собрала карты.

– Вернее не бывает.

– Говорю тебе, я в такую чепуху не верю, – зарычала миссис Ботторт, – ты просто мерзавка, пришла ко мне рассказывать ужасы, а я-то угощала тебя чаем с пирогом. Убирайся из моего дома.

Мисс Пайн сунула собранные карты в сумку и с достоинством направилась к двери.

– Ты говоришь с дамой, – горделиво сказала она.

– Я говорю с гадалкой, а гадание незаконно! – вскричала миссис Ботторт, дрожа от ярости. – Я заявлю на тебя в полицию, негодница!

– Тебе вскорости предстоит общаться с полицией, Барбара, – злобно ответила Джемайма, – карты всегда говорят правду. Я вижу, что в этом доме произойдет убийство, и все твои постояльцы съедут, потому что призрак жертвы останется здесь.

– Жертвы? Какой жертвы? – лепетала миссис Ботторт, дрожа еще сильнее.

– Он или она, кого убьют. Может, даже и тебя, если…

С неожиданной энергией хозяйка дома поднялась и бросилась к хрупкой фигурке у двери.

– Вон отсюда, ведьма из Эндора! Ты лгунья, распутница, ты…

Мисс Пайн встряхнула отделанную бисером мантилью и по очереди постучала туфлями по стене.

– Отрясаю прах дома твоего от ног своих, Барбара, – сказала она, открывая дверь. – Когда окажешься в тюрьме за убийство, позови меня, я приду тебя утешить. Если трупом окажешься ты, я с радостью отдам тебе последние почести. Но я говорю правду, и скоро ты в этом убедишься. Убийство! Убийство! – Мисс Пайн перед уходом повторила это слово с большим удовольствием. – Убийство! Так тому и быть!

Миссис Ботторт хотела последовать за ней и оставить последнее слово за собой, но ноги ее подкосились, и она опустилась на стул, пробормотав зловещее пророчество.

– Убийство! Боже правый! Убийство! – Но тут же с возмущением закончила: – Вздор!