День клонился к закату, когда Ламберт, усталый и сбитый с толку, вернулся в деревенскую гостиницу. Разговор с Сильвером затянулся, к тому же вскрылось такое, что молодому человеку надо было побыть одному, прийти в себя и обдумать положение. Было ясно, что дело очень запутанное и в свете новых разоблачений уберечь имя семьи от позора просто нет возможности. Ламберт сел в своей гостиной, вытянул ноги и, сунув руки в карманы, угрюмо уставился в пол, вспоминая все, в чем признался этот лис, секретарь мисс Гриби. Он обвинил ее в преступлении, но можно ли ему верить?

По словам Сильвера, эта дама случайно услышала о плане заманить Пайна в поместье. Зная, что миллионер приезжает в Аббатский лес, секретарь рассказал об этом Гарвингтону задолго до приезда Пайна. Отсюда постоянные разговоры хозяина о грабителях и шумные угрозы пристрелить любого, кто попробует вломиться в дом. Он повторял это так часто, что мисс Гриби насторожилась и, заметив, что Сильвер и лорд часто уединяются, решила подслушать, о чем они говорят. Какое-то время заговорщики были очень осторожны, и услышать что-то важное ей не удавалось. Но когда, придя в табор, она узнала, что Хирн и Пайн – одно лицо, ей стало ясно, что эти тайные переговоры имеют к нему прямое отношение. Потом случайно брошенная фраза болтливого Гарвингтона дала ей ключ к разгадке – и под угрозой разоблачения она заставила Сильвера признаться в заговоре. Отнюдь не препятствуя их плану, она обещала не вмешиваться и сохранить все в тайне, но поставила условие: она должна знать, когда и где именно миллионеру приготовят ловушку. Это молчаливое согласие мисс Гриби и озадачило Ламберта.

Что получалось на первый взгляд? Раз она влюблена в него, ей лучше, чтобы Пайн был жив, ведь его брак с Агнес делает ее для Ламберта недосягаемой. Зачем тогда мисс Гриби устранять это препятствие? К тому же недолго и на виселицу попасть за убийство. Ламберт задал Сильверу этот вопрос, но не получил внятного ответа – секретарь уверял, что свои мотивы мисс Гриби ему не объяснила. В шутку упомянув о возможных грабителях, она одолжила у Сильвера револьвер, полученный им от Гарвингтона, тут секретарь и заподозрил неладное. Позже, узнав о ее встрече с Пайном в Аббатском лесу, он стал внимательно следить за каждым ее шагом – понять, намерена ли она как-то вклиниться в игру. Но что ею двигало, Сильвер решительно не понимал и так и оставался на этот счет в неведении, даже когда во всем признался Ламберту.

С другой стороны, ей стал известен час, когда прибудет Пайн, – предотвратить мнимый побег. Знала она и про синюю дверь. Уйдя к себе на ночь, Сильвер стал наблюдать за дверью ее спальни, находившейся в том же крыле особняка. Иногда он поглядывал в окно, не приехал ли Пайн, – из окна его комнаты открывался прекрасный вид на синюю дверь и кустарник. Почти час, как Сильвер сказал Ламберту, он то выглядывал в коридор, то смотрел в окно. Выглянув в последний раз, уже после полуночи, он увидел: мисс Гриби вылезла из окна своей комнаты и спустилась на землю по плющу – естественной лестнице. Ее окно находилось невысоко над землей, женщина она крепкая, спортивная. Гадая, что у нее на уме, но боясь – из-за ожидаемого приезда Пайна – выходить из дома, Сильвер стал осторожно за ней наблюдать. На ней якобы был длинный черный плащ с капюшоном, но в ярком лунном свете он безошибочно узнал ее статную фигуру, скользнувшую в кустарник. Вскоре появился Пайн, Сильвер увидел, как он бросился к синей двери, которую открыл Гарвингтон, и Пайн отшатнулся после первого выстрела. Тут же хлопнула дверь, открылось окно леди Агнес, а Пайн быстро, но как-то неуверенно побежал по дорожке. Когда он пробегал мимо кустарника, раздался второй выстрел – тут описание Сильвера совпадало со словами леди Агнес на дознании, – и Пайн упал. После этого Гарвингтон и его гости вышли и обступили тело, а мисс Гриби, проскользнув вдоль кустарника, спряталась в тени за углом дома. Сильвер, вынужденный играть свою роль, не стал дожидаться и смотреть, как она вернется в особняк – наверное, она вскарабкалась по плющу. Сам он сбежал вниз, смешался с гостями и слугами, столпившимися вокруг покойника, и, наконец, обнаружил рядом с собой мисс Гриби, которая простодушно спрашивала, что случилось. В те минуты Сильвер не стал оспаривать ее невинное поведение.

Позже, когда Джарвин его уволил и возникла проблема со средствами, Сильвер разыскал мисс Гриби и обвинил ее в преступлении. Сначала она все отрицала, но все-таки, решив, что он может довести дело до суда, пошла с ним на компромисс, взяв его в секретари с хорошей зарплатой. Когда он получил поддельное письмо от Халдеи – а та узнала о письме от Ламберта, когда тот болел, – мисс Гриби заставила отдать его ей, заявив, что покажет его Агнес и таким образом разлучит вдову с ее возлюбленным. Зная, кто написал письмо, мисс Гриби рассчитывала, что и Агнес догадается об истине, а если не догадается, увидев письмо, ей можно намекнуть на имя фальсификатора. Но Агнес вдруг побледнела, как-то смешалась, и стало ясно: она догадалась, кто автор письма. И мисс Гриби оставила письмо у нее – пусть яд делает свое дело. Сильвер, конечно, настаивал на своем шантаже, но мисс Гриби обещала возместить ему ущерб, а также пригрозила: если он не будет держать язык за зубами, обвинит в убийстве его и Гарвингтона. Один подделал письмо, другой одолжил револьвер, из которого был убит Пайн, – мисс Гриби будет легко обосновать свое обвинение. Что до ее участия в преступлении, ей нужно просто отрицать, что Сильвер одолженный револьвер передал ей, а доказать обратное он не сумеет. В целом Сильвер счел разумным согласиться с планами мисс Гриби и хранить молчание, тем более с учетом ее богатства – ведь она может дать ему любую сумму, какую он запросит. Она была в его власти, а он – в ее, и надо было следовать золотому правилу «ты мне, я тебе».

Из последнего заявления Сильвера, сделанного Ламберту, следовало: Гарвингтон не знал правды. Пока в библиотеке не предъявили пулю, подошедшую к его револьверу, Гарвингтону и в голову не приходило, что Пайна убили из второго. И он искренне верил, что Сильвер – как и было на самом деле – все время находился в своей спальне и только потом спустился вниз, сыграть свою роль. А уж об участии в этом деле мисс Гриби Гарвингтон и подумать не мог. Маленький толстяк не сразу показал револьвер, когда на горизонте замаячила правда, потому что боялся: если в убийстве обвинят Сильвера – а тогда казалось, что секретарь виновен, – он может отказаться от своих официальных показаний, чтобы спасти свою шкуру, и расскажет властям о хитроумном заговоре с участием Гарвингтона. Но Ламберт надавил на кузена, Сильвер был призван к ответу, а что в результате? Ноэль сидел в гостиничном номере, совершенно убежденный в виновности мисс Гриби, но никак не мог понять: что заставило ее совершить столь жестокий поступок?

Кроме того, Ламберта мучал и другой вопрос: что предпринять во спасение доброго имени семьи? Допустим, он обратится в полицию и мисс Гриби арестуют. Тогда правда о темных делишках Гарвингтона наверняка выплывет наружу, тем более что Сильвер – соучастник преступления. С другой стороны, пускать все на самотек тоже нельзя. Халдея – терять ей нечего, а куш можно сорвать большой – возьмет и намекнет, что смерть Пайна на совести Ламберта и Агнес. Конечно, Ламберт не имел понятия о том, что Халдея подслушала разговор в хижине, и считал, что истины она не знает. Поэтому он думал: как сообщить ей, что настоящий преступник известен без риска навлечь на себя ее злобу? Надо обелить себя и жену, при этом сохранить доброе имя семьи. Но ему казалось, что тут все зависит от Халдеи, а она настроена ему навредить. Все это было очень запутанно.

Тут, прервав его размышления, в гостиницу вошла матушка Ракушка. Он услышал снаружи ее веселый голос и сразу понял, что старая дама в прекрасном расположении духа. Словно небеса подсказывали, как ему действовать. Джентилла ненавидела Халдею и любила Агнес, значит она сможет ему помочь. Он тотчас провел ее в гостиную и, усадив, закрыл дверь и окно, готовясь рассказать ей все свои новости. Разговор действительно важный – пусть он состоится без свидетелей.

– Вы очень любезны, сэр, – сказала матушка Ракушка, которой подали стакан джина с водой. – Но таким, как я, не пристало сидеть за одним столом с такими, как ты.

– Чепуха! Нам предстоит долгий разговор, не стоять же вам все время – в таком почтенном возрасте.

– Некоторым язычникам до ног стариков нет никакого дела, – весело заметила Джентилла Стэнли. – Но я всегда говорила, что у вас золотое сердце. Что ж, кто способен на неожиданные поступки, получает то, на что и не надеялся.

– Исполнилось мое заветное желание, матушка, – сказал Ламберт, садясь и раскуривая трубку. – Теперь я счастлив.

– Не так счастлив, как хотели бы, сэр, – сказала пожилая женщина, вполне следуя языку язычников и напоминая благопристойную служанку. – Жена у тебя милая, спору нет, господин Ламберт, да не худо бы деньжат побольше.

– Мне на мои нужды хватает.

– А на ее нужды – нет, сэр. Ее бы завернуть в золотую ткань и устлать дорожку цветами.

– Но пока наш путь тернист, – угрюмо пробормотал Ламберт.

– Ненадолго, сэр, совсем ненадолго. Я пришла, чтобы выпрямить кривду и светом разогнать тьму. До чего хорош этот ваш напиток, – не к месту заметила матушка Ракушка, имея в виду джин. – А уж когда табачок ему под пару, тут совсем радость. Не позволите ли, сэр? – и она достала видавшую виды почерневшую глиняную трубку. – Успокоить нервы, господин Ламберт.

Молодой человек протянул ей кисет.

– Угощайтесь, – предложил он с улыбкой – придется курить в обществе старой карги из цыганского племени.

– Благословляю вас, мой прелестный! – сказала матушка Ракушка, с готовностью принимая предложение и возвращаясь к цыганскому жаргону. – Я всегда говорила, и не перестаю говорить: вы чистое золото, мой великолепный. Эхма! – она выпустила облачко голубого дыма сквозь иссохшие губы. – Это для меня подкрепление, мой дорогой, тепло для старых костей.

Ламберт кивнул.

– В Девоншире вы намекнули, мол, вам кое-что известно, а только что сказали, что надо выпрямить кривду.

– Выпрямить кривду – как же без этого? – усмехнулась Джентилла, кивая. – Однако беда, милок. Девчонка варит ведьмин отвар, чтоб мне провалиться.

– Халдея! – Ламберт встревоженно выпрямился. Молодая цыганка не вызывала у него доверия – что у нее на уме?

– Она самая! Она самая! Она самая! – Матушка Ракушка трижды кивнула, как настоящая ведьма из «Макбета». – Примчалась в табор час назад или около того, как безумная, вырядилась в лучшую одежду – пусть она вопьется ей в кожу – и собралась в большой город. Это правда, господин. Села на ослика, а рядом семенит Кара, – хоть бы она ноги поломала, – и поехала в Уонбери.

– В Уонбери?

Ламберт вздрогнул – что, если Халдея решила рассказать инспектору Дарби о разговоре с Гарвингтоном в библиотеке?

– Сначала в Уонбери, сэр, а уж потом в Лондру.

– Откуда вы знаете?

– Эта девчонка обращалась со мной так, будто ее науськал дьявол, – сказала Джентилла Стэнли, сердито качая головой. – Как такой доверять? Она же чистая ведьма! Оседлала ослика и собралась в Уонбери, тут я цыганочке и говорю, не мешкая: «Дуй за ней и выследи, что затеяла!» Цыганочка и бегом за ней, за изгородями, и видит: наша девчонка прискакала на станцию, в Лондру собралась! Села на железного коня, совсем не по-цыгански, – и только ее и видели!

– Какого черта ее понесло в Лондон?

Ламберт произнес эти слова вполголоса, но до ушей Джентиллы они долетели.

– Напакостить хочет, мой джентльмен, и не сомневайтесь. Негодница она, верно говорю. Только у нее своя игра, а у меня своя, и победа будет за мной – хорошие карты всегда на руках у бывалых игроков. Ничего не бойтесь, мой господин. Навредить вам она не навредит. Вреда не причинит, хоть и змея, и кусает больно.

Молодой человек не ответил. С одной стороны, ему было тревожно, с другой – на душе полегчало. К инспектору Дарби Халдея не поехала, стало быть, втягивать в это дело полицию не собиралась. Но зачем она поехала в Лондон? Наконец он задал этот вопрос старухе, которая наблюдала за ним, мигая бусинками глаз.

– Пакость задумала, – ответила Джентилла, подтвердив свои слова кивком. – Пакостить для нее – как дышать, цыганские девчонки ведь все мошенницы. Но карты сдаю я, господин, и себе сдаю лучшие.

– Давайте оставим иносказания и будем говорить понятным языком! – воскликнул Ламберт раздраженно – этот разговор вокруг да около действовал ему на нервы.

Матушка Ракушка рассмеялась и кивнула, вытряхнула пепел из трубки и заговорила, казалось бы, невпопад:

– Девчонка отняла у меня сердца молодых, – сказала она, покачав седой головой. – Но старики цепляются за старое. И с ними, как мне велит моя мудрость, мой господин, я отправляюсь через черные воды в Америку, а глупышек оставляю на попечение ребенка. Ох и допляшутся они у нее до беды. Как пить дать, дуккерин.

– У вас есть деньги, чтобы уехать в Америку?

– Деньги? – Пожилая женщина хихикнула и обхватила себя руками. – Почему и нет, сэр, ведь Измаил Хирн был моим внуком. Да, сыном моего сына, ведь я Хирну бебе, а бебе – это на цыганском наречии бабушка, так-то, сэр.

Ламберт вскочил с места, чуть не потеряв дар речи от изумления.

– Вы хотите сказать, что вы – бабушка Пайна?

– Пайна? Кто такой Пайн? Язычник, которого я не знаю. Он родился как Хирн, Хирном для меня и останется, хотя теперь его одеяло – трава. Охоне! Хай май! Эх! Горе! Горе, мой господин. Он был сыном моего сына и любовью моего сердца, – она горестно раскачивалась взад и вперед. – Упал, как лист с дерева. Растворился во мраке великой тени, как роса. Хай май! Хай май! Печаль.

– Хирн – ваш внук? – пробормотал Ламберт, глядя на нее и едва веря своим ушам.

– Верно. Да, это так, – сказала Джентилла, продолжая покачиваться. – Он оставил дорогу, палатку и веселый костер у изгороди ради вашей жизни язычников. Но он был прирожденный цыган, а никакой не горгио. Бр-р-р! – она с отвращением встряхнулась. – Зачем всю жизнь добывал золото путями язычников, зачем не стал мошенничать и хитрить, как пристало порядочному гитано?

Ее намеки на деньги вдруг открыли Ламберту истину.

– Так это ваше имя указано в запечатанном письме у Джарвина? – воскликнул он с неподдельным изумлением на лице. – Наследница миллионов – вы?

Матушка Ракушка вытерла глаза уголком шали и самодовольно усмехнулась.

– Так и есть, молодой человек, и тех, кто следует моей мудрости, я могу увести в великую страну за большой водой. О, я теперь богата, сэр, и могу жить под крышей из дерева, как подобает знатному горгио. Но зачем она мне, мой золотой, если я выросла под открытым небом? Я родилась в палатке, в палатке и умру. Если уеду, язычник, только и буду мечтать о свободной жизни, ведь я цыганка и всегда цыганкой останусь. Как говорится на нашем наречии, мой дорогой: боро матчо всегда падает дри панни, хотя вряд ли это будет чисто по-цыгански.

– Что это значит? – вопросил Ламберт, уставившись на невзрачную обладательницу двух миллионов фунтов стерлингов.

– Большая рыба всегда падает назад в воду, – перевела миссис Стэнли. – Я сказала об этом Лиланду, тому самому боро, и он поместил эти слова в книгу для чтения, о дражайший! – Тут она взвыла и всплеснула руками. – Но что мне это богатство, когда кровь сына моего сына взывает к отмщению? Я готова отдать все кровавое золото, а оно замешано на крови, мой любимый, – добавила она, устремив на Ламберта взгляд своих бусинок, – если найду того, кто лишил жизни моего любимца.

Зная, что ей можно довериться, и сочувствуя ее очевидному горю, Ламберт без колебаний раскрыл правду, какая была ему известна.

– Вашего внука застрелил не он, его застрелила она.

– Хай! – Джентилла снова всплеснула руками. – Значит, я была права. Мои старые глаза все видят, как кошка в темноте, хотя, когда он упал, ярко светила луна.

– Что? Вы знаете?

Ламберт снова отшатнулся – еще один сюрприз!

– Если это леди из язычников – знаю. Рыжая, крупная, как корова на лугу, и свирепая, как необъезженная жеребка.

– Мисс Гриби!

– Гриби! Гриби! Так мне сказала ваша роми, – взвизгнула старуха, в экстазе вскинув руки. – Я спрашиваю ее: «Кто эта рыжая лисица?» Она улыбнулась и говорит: «Ее зовут Гриби!»

– Почему вы спросили об этом мою жену? – спросил Ламберт, крайне удивленный.

– Хай, тогда она не была вашей женой, сэр. А почему спросила? Потому что я видела, как стреляли…

– В Пайна… в Хирна… в вашего внука?

– В кого же еще? В кого же еще? – воскликнула матушка Ракушка, хлопая в ладоши и притопывая ногами. – Он ведь что говорит мне, Измаил: «Бебе, говорит, – моя роми меня обманывает, собралась бежать с золотым господином этой ночью». А я говорю ему: «Не может быть такого, сын моего сына, твоя роми вернее звезд и чище золота». Но он говорит: «Вот письмо», – и показывает его мне. «Это все вранье, сын моего сына», – говорю я, мол, доверяй своей роми. А он бросает письмо и говорит: «Пойду туда ночью, не позволю им сесть в седло», а я ему: «Не надо! Не надо! Она тебе верна». Но он все равно туда идет, когда весь табор спит мертвым сном, а я вижу такое – и за ним, только чтобы не заметил. Спряталась я.

– Где спрятались?

– Не важно, милок. Укрылась я надежно и вижу, ходит он взад-вперед, кусает губы да руками размахивает. Потом я вижу – потому что Оливер сияла ярко, а Оливер – это по-нашему луна, милый, – что большая язычница обошла кусты и в них спряталась. Ну, я себе и говорю: «Что это ты, милая, задумала?» Только и поняла, когда она выстрелила, и сын моего сына упал замертво, что твой ежик. Потом она убежала, и я убежала, так все и кончилось.

– Почему вы не донесли на нее, Джентилла?

– Зачем, мое драгоценное сердце? Кто поверит старой цыганке? Еще, чего доброго, начальники скажут, что мою кровиночку я же и убила. Нет! Нет! Я хитра и терпеливо жду своего часа. Но час пробьет, я так и сказала твоей роми в Девоншире, и рыжую лису повесят. Видишь ли, мой дорогой, я ждала, когда какой-нибудь язычник скажет то, что знаю я, подтвердит то, что я видела своими глазами. Вот ты это и сказал, и теперь я могу поведать свою истину главному полицейскому в Уонбери, чтобы сын моего сына мог спать спокойно, зная, что зло докатилось до той, кто отправила его в мир иной. Милок мой, милок, драгоценный мой! – воскликнула пожилая женщина, бросаясь вперед и нежно поглаживая руку Ламберта. – Расскажи мне, как вы узнали, что узнали. Вы ведь были в хижине, или, может быть, на воздухе, приглядывая за своей любимой?

– Нет, – резко ответил Ламберт, – я, конечно, был в хижине, но в постели и спал. О преступлении я услышал только в Лондоне. А правду я узнал вот как, матушка! – и он быстро рассказал обо всем, что ему удалось узнать, вплоть до признания Сильвера, которое живописал в подробностях.

Пожилая женщина не сводила глаз с его выразительного лица и время от времени сжимала ему руку, когда что-то в его рассказе особенно ее поражало. В конце она отпустила его и, посмеиваясь, вернулась на свое место.

– Печальный дуккерин для рыжей лисы, – сказала Джентилла, ухмыляясь, как ведьма, каковой она и была. – Болтаться ей на виселице, и по справедливости!

– Согласен с вами, – неумолимо заявил Ламберт. – Ваши показания и показания Сильвера наверняка приведут ее на виселицу. Но если ее арестуют и обо всем раструбят газеты, каким позором покроется имя моей семьи!

Матушка Ракушка кивнула.

– Это чистая правда, мое любезное золото, – задумчиво произнесла она. – И я не хочу причинять боль вам с рани, ведь она была так добра ко мне. Я ухожу, – она быстро поднялась на ноги, – и буду думать. А что будете делать вы?

– Не знаю, – неуверенно произнес Ламберт. – Посоветуюсь с женой. Мисс Гриби, конечно, следует наказать за ее преступление, и все же…

– Так! Так! Так! А боро, – она имела в виду Гарвингтона, – конечно, дрянь человек, это мы знаем. Но позор ему – это позор и вам, а я не хочу, чтобы рани, добрая душа, страдала. Подождем! Да, подождем, мой драгоценный джентльмен, и посмотрим.

– Значит, вы пока будете молчать, – сказал Ламберт, останавливая ее у двери и пытаясь выведать ее намерения.

– Я долго ждала возмездия и могу еще подождать, сэр, – сказала матушка Ракушка, походя не столько на цыганку, сколько на почтенную вдову из богадельни. – Можете рассчитывать на мое молчание, пока…

– Пока что? Пока что?

– Неважно, – загадочно ответила старуха. – Кто согрешил, тому за свои грехи суждены страдания. Но это не вы, на вас никакой вины нет.

– Только без насилия, Джентилла, – сказал молодой человек встревоженно – вдруг не ведающая законов цыганская натура велит старухе наказать мисс Гриби безо всякого суда?

– Клянусь, что насилия не будет, мой любезный. Подождем, дадим девчонке разыграть свою карту, пока не узнаем, что у нее на уме, будем молчать. Дай мне ручку, мой дорогой, – она схватила его за запястье, повернула ладонью вверх, провела по линиям грязным пальцем. – Ждет тебя и твою роми удача, мой золотой, – промурлыкала она истинно по-цыгански. – Деньги, покой, честь, много детей, имя их будет безупречно. Увидишь своего сына и сына своего сына, мой благородный джентльмен, и со своей роми сойдете в могилу счастливыми, – она отпустила руку Ноэля. – Да будет так, как подобает истинному дуккерину, а когда удача тебе улыбнется, вспомни про Джентиллу Стэнли.

– Но, матушка, матушка, – сказал Ламберт, провожая ее до двери и все еще сомневаясь в ее намерениях относительно мисс Гриби.

Цыганка царственным жестом отстранила его.

– Никогда больше не увидишь меня, мой золотой, если звезды говорят правду, если линии твоей руки глаголят истину. Я вошла в твою жизнь, а теперь ухожу из нее, и что предначертано, то и свершится! – она сделала таинственный знак у его лица и ободряюще кивнула. – Дувелесте рай! – сказала она напоследок и быстро исчезла, но молодой человек не знал, что цыганское прощание означало: «Да благословит тебя Бог!»